О переводе Песни о нибелунгах (часть 3)

Автор: roman     Категория: Средневековая культура

А. Я. Гуревич
СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЛИТЕРАТУРА И ЕЕ СОВРЕМЕННОЕ ВОСПРИЯТИЕ. О переводе “Песни о нибелунгах” (Из истории культуры средних веков и Возрождения. – М., 1976. – С. 276-314)
http://www.e-reading.org.ua/chapter.php/73411/21/Choser_-_Kenterberiiiskie_rasskazy.html

38775104.gif

ЖЕЛАЛ ЛИ ХАГЕН СМЕРТИ ГУНТЕРА?

Заключительная сцена “Песни о нибелунгах” – гибель Гунтера и Хагена от руки жаждущей мести Кримхилъды – интерпретирована переводчиком таким образом, Кримхильда требует от Хагена возвратить сокровища, некогда у нее отобранные, тот отказывается, заявляя, что до тех пор, пока жив кто-либо из бургундских королей-братьев, он будет молчать о местоположении клада. Тогда Кримхильда со словами: “От клятвы освобожу я вас” велит обезглавить Гунтера и предъявляет его окровавленную голову Хагену. Тот торжествует: теперь никто не знает, где клад, а он тайны не выдаст. Кримхильда самолично отрубает ему голову, убедившись, что клада ей не добыть.
Обоснованно ли такое толкование? Если исходить из того, что нечто подобное изображено и в скандинавском варианте легенды о гибели Гьюкунгов, то положительный ответ кажется правильным [31]. Правда, при сопоставлении обеих версий, видно, что Гунтер (исл. Гуннар) и Хаген (исл. Хёгни) поменялись ролями: в “Эдде” Гуннар выставляет требование смерти Хёгни как условие выдачи клада, а в немецкой эпопее Хаген заявляет, что не откроет тайны, пока жив Гунтер. Но коллизия та же самая.
И тем не менее я сомневаюсь в убедительности такой интерпретации этого места в “Песни о нибелунгах”. Причина моих сомнений состоит прежде всего в том, что в ряде пунктов перевод неточен. Сравним текст Ю. Б. Корнеева с подстрочным переводом.

2368
Лишь усмехнулся Хаген: “Не след меня стращать.
Поклялся вашим братьям о кладе я молчать,
Покамест не узнаю, что умерли все трое,
И где он – этого я вам до гроба не открою”. Сказал тогда мрачный Хаген: “Пустая это речь, благородная королева. Я поклялся, что не покажу клада. Пока жив хоть один из моих господ, я никому клада не отдам”.

2369
Она в ответ: “От клятвы освобожу я вас”,
И обезглавить брата велела сей же час,
И к Хагену обратно вернулась поскорей,
Отрубленную голову влача за шелк кудрей. “Я положу этому конец”, – сказала благородная дама, она велела умертвить брата. Ему отсекли голову; за волосы она принесла ее герою из Тронье, и было это ему большим горем.

Мы можем убедиться, что Хаген в действительности не говорил, что он якобы поклялся молчать о кладе покамест не узнает о смерти всех трех братьев (Гунтера, Гизельхера и Гернота, – два последних уже погибли в бою с гуннами). При этом в переводе Ю. Б. Корнеева появляется несообразность: Хаген якобы поклялся молчать о кладе до тех пор, пока живы братья, и вместе с тем заявляет, что не откроет этой тайны “до гроба”! Хаген поклялся в другом: не раскрывать тайны. Мысль его проста: пока живы короли, они – хозяева клада. Поэтому и сама Кримхильда не понимает слов Хагена так, как истолковывает их переводчик (“От клятвы освобожу я вас”), она просто-напросто “кладет конец” многолетней вражде, доводя ее до желаемого ею рокового конца, и велит отрубить голову Гунтеру не для того, чтобы заставить Хагена говорить, а мстя за убийство Зигфрида, соучастником которого был ее брат. Хаген испытывает горе при виде отрубленной головы своего господина (о чем перевод умалчивает).
Я хотел бы быть понятым правильно. Я не настаиваю на том, что в “Песни о нибелунгах” вовсе отсутствует какой бы то ни было след старого мотива, который с предельной выразительностью виден в “Гренландской Песни об Атли”: умерщвление одного из владельцев клада как условие выдачи сокровища и глумление оставшегося в живых над обманутым убийцей. Я предполагаю другое: этот мотив известен автору эпопеи (см. строфы 2370-2371), и он с ним считается; но мотив этот существенно ослаблен и частично переработан. Причина такой, пусть неполной трансформации понятна: немецкая рыцарская эпопея была создана (пересоздана с использованием старых песен) в совсем другой идеологической среде, нежели эддические песни. Языческая этика в “Песни о нибелунгах” неизбежно подверглась значительным коррективам. Если в “Старшей Эдде” брат мог потребовать смерти брата (Хёгни и Гуннар – братья) для того, чтобы затем бросить жадному тирану Атли гордый вызов: “ты радости // так не увидишь, // как не увидишь // ты наших сокровищ!” – то можно ли предположить, что Хаген – старший вассал Гунтера поставил бы такое же условие? Хаген не говорит Кримхильде: сперва убей моего сеньора, и не намекает на подобную возможность. Это было бы противно всем нормам феодального поведения, самой черной изменой, какую только можно было домыслить в обществе, строившемся на отношениях личной верности и покровительства. Хаген, конечно, хотел умереть честным и оставить по себе память, незапятнанную славой Иуды. Как же мог он подстрекать Кримхильду умертвить его господина? Такая мысль не могла прийти автору “Песни о нибелунгах”. Убийство брата его собственной сестрой ужасает Хагена, и он совершенно точно, в категориях своего времени, называет ее valandinne, “дьяволицей”, ибо на такое злодейство мог отважиться лишь тот, кем завладел дьявол [32]. Кримхильда попрала все законы – и человеческие и божьи, и Хильдебранд тут же ее карает ударом меча. Между тем смерть Хагена, “лучшего из героев”, оплакивает даже его враг Этцель.
Старая тема принесения в жертву брата для сохранения магического клада уже с трудом обнаруживается в финале “Песни о нибелунгах”. Она переплетена с новыми мотивами, продиктованными рыцарской этикой, деформирована ими, и последние преобладают. Я полагаю, что при переводе этого очень ответственного места надлежало бы возможно ближе держаться смысла подлинника и не давать столь прямолинейной его трактовки, которая оказывается в вопиющем противоречии с нравственными установками и идеалами рыцарского эпоса. Read more…

Основные ошибки в реконструкции защитного вооружения 14 столетья

Автор: roman     Категория: Арсенал

Попов Роман

Кравченко Виктор

Баркин Михаил

Совсем недавно вышла в свет статья известного авторитета былых времен Клима Жукова «Бюджетный комплекс для студентов и просто ленивых парней», в которой описывается как быстро и недорого обзавестись комплексом защитного вооружения на Германию 1350-х годов. Грустно конечно читать подобные статьи, поскольку основную массу реконструкторов России составляют участники бугуртов. Люди, не заинтересованные в изучении истории, которые ориентируясь на такого рода труды, будут впоследствии утверждать об абсолютной историчности своих комплектов, ссылаясь на известного автора…
Итак, как я уже говорил, цель статьи – создание доспеха на Германию 50-х годов. Уже в постановке данной задачи кроется первая ошибка реконструкции – создание «сферического доспеха в вакууме», непонятно для каких целей созданного, кому принадлежащего, а к историческим реалиям, увы, не имеющего никакого отношения.

195.jpg

Особо следует заметить, что предлагаемые элементы этого комплекса по отдельности суть есть аккуратно сделанные вещи, мастерски собранные, заглаженные и заполированные, но вместе отнюдь не составляющие единое целое. Однако, понимая специфику исторического движения в России нетрудно догадаться об истинной цели создания данного комплекса – участие в «бугуртах» – вооруженных столкновениях двух противоборствующих сторон, обусловленных правилами и определенной техникой безопасности. И в этом кроется вторая ошибка реконструкции защитного снаряжения. Не само участие в бугурте, но создание комплекта исходя из реалий сражения условного, без оглядки на исторические реалии. Например, фехтовальные кодексы высокого средневековья изобилуют большим количеством колющих ударов. Бугуртные же комплекты в большинстве своем совершенно не принимают в расчет этот факт, оставляя наиболее часто поражаемые зоны полностью незащищенными. Подробнее на этом я останавливался в своей статье «Бугурты или реконструкция».
Теперь по порядку о предлагаемых элементах доспеха:
Корпус: Предлагаемая реконструкция пластинчатого доспеха (из раскопок битвы при Визби) имеет существенный недостаток – отсутствие приталенной формы. Конечно, под приталенностью не следует понимать силуэт песочных часов, характерных для доспехов более позднего времени. Для порядка можно называть данный доспех «полуприталенным». На практике же получаются уродливые коробки, причиняющие больше неудобств, нежели реально защищающие. Особенно остро этот фактор ощущается при работе в седле. Приверженцы бочкообразности силуэта из раза в раз приводят в пример – изображение бригандины со «Скамейки Левита» в Верденском соборе. Но следует понимать, что само по себе оно довольно гротескное, а миниатюры 14 века и немецкие надгробия демонстрируют нам в данном вопросе совсем другую картину. Как добиться полуприталенного силуэта – тема отдельной статьи, но забегая немного вперед скажу, что аккуратное масштабирование пластин под несущей основой и понимание опять-таки исторических реалий в купе с экспериментом способно привести к совсем другим результатам.

4.jpg


Горжет: Источник на предлагаемый элемент доспеха имеет испанское происхождение. Почему он включен в немецкий комплект – большой вопрос?! Вожможно, чтобы обезопасить себя в тех же бугуртах. И здесь всплывает еще одна существенная ошибка в реконструкции защитного вооружения – малообоснованное привлечение источников других регионов (зачастую весьма отдаленных) в угоду собственного видения безопасности и эстетики. С тем же успехом можно добавить в комплект русский шлем или иранскую защиту корпуса…
Защита рук: Источником служит все та же «Скамейка Левита» в Верденском соборе. Но почему предлагаются руки бригандинной конструкции (пластины наклепаны под несущую основу), когда на воине со скамьи защита рук представляет собой набор пластин, наклепанных поверх несущей основы, и служащих лишь ее усилением. Маловероятным представляется факт того, что автор не знал о находке шинных наручей на кожаной основе из Тарту или о тех, которые лежали в музее Дрездена идентичной конструкции. Подобную защиту рук можно часто наблюдать на надгробиях немецких рыцарей. Известны также и письменные источники, в которых мы читаем о кожаной защите конечностей:3.jpg
Ein iglich gut man, fursten, greben, herren, ritter unde knechte di waren gewapent in platen, unde auch die burger, mit ihren wäpenrocken darober, zu stormen unde zu striden, mit schoißen unde lipisen, daz zu der platen höret, mit iren gekroneten helmen, darunder liatten si ire kleine ponthuben. Unde fürte man in ire schilde und ire tartschen na unde gleven, unde di gekroneten helme fürte man uf eime kloben. Unde fürten si an iren beinen strichhosen unde darober große wide lersen. Auch fürten si beingewant, das waren roren von leder gemachet als armeleder von sarocken gestippet unde isern bockele vur den knien. Sa worden di reisige lüde geachtet an hondert oder zweihondert gekroneter helme.
(Также носили они кожаные наручи, которые были подобны трубам, сделанным из кожи)
Вместо этого в бюджетной версии нам подсовывают опять-таки малообоснованные наручи и плечевые щитки (названные реребрансами) из железных пластин под тканевой основой. Налицо еще одна часто встречающаяся ошибка: сознательное искажение исторических реалий в угоду своим собственным представлениям о данном предмете.
Перчатки и набедренники вопросов в принципе не вызывают, за исключением правильности крепления ремней и шнуров, но по сравнению с вышеперечисленным это уже мелочи. Тем не менее, к предлагаемым наголенникам возникают большие вопросы. Шинные наголенники, так сильно распространившиеся из-за своей простоты изготовления в реконструкторской субкультуре России, основаны во многом на надгробии Бурхарда фон Штейнберга. Однако мало кто рассматривал их вблизи, а стоило бы! Поскольку на самом надгробии четко видно, что пластинчатый набор, несмотря на поперечные ремни (а ремни ли?) крепится поверх основы, вероятнее всего кожаной, подобно эстонским наручам и наручам из дрезденского музея. Предлагаемая же реконструкция оказывается одной сплошной дыркой для колющих ударов, так распространенных в средневековье. Таким образом, эту ошибку мы обозначим, как отсутствие внимательного и аккуратного отношения к источникам.

2.jpg


В итоге получившийся комплекс защитного вооружения не выдерживает никакой критики, имеет минимальное сходство с историческими прототипами, а заявление на «абсолютную историчность» может вызвать разве что снисходительную улыбку…

1.jpg

О переводе Песни о нибелунгах (часть 2)

Автор: roman     Категория: Средневековая культура

А. Я. Гуревич
СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЛИТЕРАТУРА И ЕЕ СОВРЕМЕННОЕ ВОСПРИЯТИЕ. О переводе “Песни о нибелунгах” (Из истории культуры средних веков и Возрождения. – М., 1976. – С. 276-314)
http://www.e-reading.org.ua/chapter.php/73411/21/Choser_-_Kenterberiiiskie_rasskazy.html

БОГ И СУДЬБА

Религиозность автора, отношение его к христианству и к язычеству, дух, которым проникнуто его произведение, – в высшей степени сложные проблемы, которые не48249038.gif удается однозначно разрешить исследователям “Песни о нибелунгах”. Одни ученые, исходя из многократных упоминаний в эпопее бога, церковных обрядов, священнослужителей, утверждают, что она ни в чем не противоречит господствующей религии. Другие же, опираясь на анализ этики, жизненных установок и побуждений персонажей, солидаризируются с приговором, вынесенным эпопее Гете: grund-heidnisch. Противоречивость трактовки религиозно-идеологического содержания песии вынуждает быть сугубо осторожным в интерпретации соответствующих мест и высказываний.
Прежде всего приходится учитывать, что иные слова, которые в современном обиходе лишились прямой религиозной “нагрузки”, полностью сохраняли ее в средние века. Таково понятие “грех”. О грехе действующие лица песни обычно не вспоминают, ибо этика героического эпоса в значительной мере унаследована от языческой эпохи, хотя бургунды и изображены в виде христиан. Но в “Песни о нибелунгах” фигурируют не только христиане-бургунды, но и язычники-гунны. И в уста последних вкладывать слово “грех” особенно неуместно (см. строфу 1146: “попробовать не грех”). Ю. Б. Корнеев может возразить мне, что в данном случае это слово (в устах придворных Этцеля) употреблено не в собственном, “техническом” смысле, – согласен; но в том-то все и дело, что слово в нынешнем, стертом значении перенесено в совершенно иную эпоху и среду! [12]
Другой случай употребления слова “грех” в переводе не более удачен. В разгар боя между гуннами и бургундами Кримхильда не видит своего вассала Рюдегера и выражает разочарование и возмущение его поведением: она еще не знает, что маркграф мужественно пал, до конца исполнив свой долг вассальной верности. Потрясенный его гибелью, Фолькер, союзник Хагена, отвечает Кримхильде: “к несчастью, вы ошиблись, и коль я осмелился бы упрекнуть столь знатную даму во лжи, то сказал бы, что вы дьявольски его оболгали” (строфа 2230). Ю. Б. Корнеев переводит: “Не будь грешно за лгуний считать столь знатных дам…” Но Фолькер думает не о грехе, а об этикете, которого он не может не соблюдать, несмотря на всю трагичность ситуации и горе, им испытываемое. Опять-таки слово “грешно” применено переводчиком в несвойственном той эпохе стертом значении [13].
Не менее бурную реакцию вызывает смерть Рюдегера и у короля Дитриха Бернского. Он восклицает: “Не божья воля это… // Странна та месть, иль дьявол тут восторжествовал?” (строфа 2245 в переводе М. И. Кудряшева). Здесь кроется важный для средневекового сознания смысл. Люди той эпохи постоянно и неизбежно бились над загадкой теодицеи: если все в руке всеблагого господа, откуда в мире зло? Катастрофическое нагромождение злодеяний по мере приближения к финалу эпопеи, естественно, порождает этот вопрос, и ответ Дитриха типичен в этом отношении, – дьявол насмехается над божьей справедливостью. В переводе же Ю. Б. Корнеева откуда-то появляется “грех” (“Пусть грех простит им Бог!”).
Тот же Дитрих, узнав об истреблении всей своей дружины, впадает в отчаяние. “Смерть не пощадила их из-за моего невезенья”, “моя не-судьба допустила это”, – восклицает он (строфы 2320-2321). Понятия min ungelucke, min unsaelde, здесь употребленные, имели совершенно четкое значение, которое они сохраняли с языческих времен и которое получили от германской идеи судьбы. Человек обладает личной “удачей”, “везеньем”, определяющими его поведение и поступки. В наибольшей мере удачливы, “богаты счастьем” князья, вожди. Дитрих сетует на то, что судьба от него отвернулась, вследствие чего его дружинники, ранее ею “прикрытые”, оказались беззащитными перед лицом врага и погибли. И поэтому глубоко неверен перевод Ю. Б. Корнеева: “Наверно, за мои грехи меня карает Бог”.
Трактовка переводчиком грехов по существу тоже подчас внушает серьезные сомнения. Об убийстве Зигфрида читаем: “Спокон веков не видел мир предательства такого!” (строфа 915), и еще: “Никто досель не совершал такой измены злой” (строфа 981). Так не мог сказать средневековый автор, ибо он превосходно знал о куда более злостном предательстве – о грехе Иуды! В подлиннике в первом случае читаем: “Такой неверности не должно было бы быть никогда!”, а во втором: “Ни один герой с тех пор не совершал подобного злодейства” [14]. “С тех пор”, а не “досель”!
Не очень повезло в переводе и черту. Увидев в первый раз богатырскую повадку и вооружение Брюнхильды, сватающийся за нее Гунтер подумал: “Сам черт живым не выйдет из рук такой девицы…” (строфа 442, перевод Ю. Б. Корнеева). Как так? Черта, согласно средневековым верованиям, вроде бы, можно одолеть, т. е. прогнать, посрамить его посягательства, но – умертвить?! Смотрю оригинал: “Сам черт в аду не защитился бы от нее”. “Нюанс” существенный, не правда ли? [15] Для Средневековья подобное выражение еще не являлось, как в более позднюю эпоху, литературной гиперболой, образным высказыванием, – черт в то время воспринимался в качестве доподлиннейшей реальности, и столкновения с ним, сколь чудовищными и необычными ни были они, не считались невозможными. Когда Дитрих Бернский, а затем и Хаген во гневе и горе называют Кримхильду “дьяволицей” (valandinne, а не “ведьма”, как в переводе Ю. Б. Корнеевьм строф 1748 и 2371), то это не ругательство, не просто бранная кличка (в современном употреблении), но констатация факта: обуянная жаждой мести Кримхильда, убийца собственного брата, одержима дьяволом, сопричастна нечистой силе!
Не всегда к месту поминается и всевышний. Завидев прибывших в Изенштейн чужеземцев, Брюнхильда любопытствует: “кого Господь в их дальний край привел”? (строфа 395). Но в оригинале нет упоминания Господа, и такое упоминание вряд ли подходило бы к сцене в сказочной стране [16]. Для ее изображения у автора эпопеи были в распоряжении свои, особые тональности и выражения.
Идея божьего воздаяния не слишком-то укоренилась в сознании героев (или автора?) эпопеи. Кримхильда, утратив Зигфрида, не возлагает на бога заботы о наказании убийц, – согласно германской этике, мщение было долгом родных и близких убитого. И там, где в переводе стоит: “Но по заслугам им Господь воздаст в свой срок и час” (строфа 1034), нужно читать: “да дарует Господь им такую удачу, какую заслужили они из-за нас”. Бог не предполагается здесь в качестве карателя, и все дальнейшее свидетельствует о том, что эту функцию Кримхильда присвоила себе. Точно так же много лет спустя Кримхилъда, уже обдумывая месть убийцам, “обращается к Богу на небесах с жалобными стенаниями из-за смерти могучего Зигфрида”, а не, как перевел Ю. Б. Корнеев, “молит… в слезах творца, У Чтоб он воздал за Зигфрида…” (строфа 1730). Read more…

О переводе Песни о нибелунгах (часть 1)

Автор: roman     Категория: Новости, Средневековая культура

А. Я. Гуревич
СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЛИТЕРАТУРА И ЕЕ СОВРЕМЕННОЕ ВОСПРИЯТИЕ. О переводе “Песни о нибелунгах”
(Из истории культуры средних веков и Возрождения. – М., 1976. – С. 276-314)

http://www.e-reading.org.ua/chapter.php/73411/21/Choser_-_Kenterberiiiskie_rasskazy.html

077082781.gif

За последние годы в нашей стране опубликован целый ряд памятников средневековой литературы, либо вовсе до того неизвестных русскому читателю, либо выходивших очень давно, – они стали редкостью, а подчас и не удовлетворяют требованиям, которые ныне предъявляются к переводу художественного произведения. Многие тексты, не раз уже изданные, впервые стали доступны широкому читателю: “Библиотека всемирной литературы”, в которую вошли многие из наиболее известных художественных творений западноевропейского Средневековья, составив несколько объемистых томов, имеет весьма внушительный тираж. Песни вагантов, рыцарский роман, поэзия трубадуров и миннезингеров, ирландские сказания, исландские саги, песни “Старшей Эдды”, “Беовульъф”, “Песнь о нибелунгах”, “Песнь о Роланде”, “Песнь о Сиде”, Данте, Чосер – таков охват серии. Если прибавить к этому несколько томов из академических “Литературных памятников” и два тома “Памятников средневековой латинской литературы” (IV-IX вв. и X-XII вв.), то можно видеть, что сколь ни велики остающиеся пробелы, панорама средневековой словесности вырисовывается теперь куда более отчетливо, чем всего лишь несколько лет назад. При этом необходимо иметь в виду, что работа в области зарубежной средневековой филологии ведется горсточкой специалистов.

Таким образом, отечественный читатель получил возможность ближе познакомиться с литературой эпохи, остававшейся до самого последнего времени для него “темной”. Темной в двух отношениях: во-первых, потому, что было очень мало известно о ее культуре, либо о ней существовали довольно односторонние, а потому превратные представления; во-вторых, потому “темной”, что издавна повелось наклеивать ярлык “средневекового” на все отсталое и ретроградное и изображать средние века как “мрачную ночь”, эпоху засилья мракобесия, умственной отсталости и т. п. Располагая многочисленными текстами первоклассных художественных творений этого периода, читающая публика сможет убедиться в исключительном разнообразии и богатстве средневековой культуры.

Но неспециалист нуждается здесь в помощи. Художественное творение далекой от нас эпохи вряд ли будет по достоинству оценено и понято правильно без разъяснений, комментариев, без сугубого внимания переводчика и издателя к специфике средневекового сознания, которое нашло свое выражение в памятнике, предлагаемом читателям, воспитанным на совершенно иной литературе. В произведениях средневековой словесности то и дело встречаются указания на образ жизни и обычаи, которые непривычны и потому непонятны сами по себе нынешней аудитории, – все это необходимо учесть и при переводе и при комментировании текста. Короче говоря, текст далекой от нас и во многом чуждой нам культуры нужно сделать доступным нашему восприятию. На страницах перевода средневекового поэтического или прозаического сочинения должна состояться наша “встреча” с человеком, который жил в Европе много веков тому назад. Эта “встреча” должна быть подготовлена. И, естественно, каждый переводчик так или иначе об этом заботится.

Так или иначе. Ибо ознакомление с новыми переводами позволяет констатировать по крайней мере два способа установления, “диалога” с людьми Средневековья. Первый состоит в том, что переводимый текст по возможности “облегчается” от всего непонятного, упрощается и тем самым делается более “похожим” на современное литературное произведение. Совершается эта процедура обычно из наилучших побуждений: для того, чтобы “приблизить древний текст к пониманию современного читателя”. Действительно, трудность знакомства исчезает, – но за счет искажения облика далекого незнакомца, “подтягиваемого” до нашего современника. По существу же никакого “диалога” не происходит. Переводчик, идущий этим путем, не принимает во внимание того обстоятельства, что, обращаясь к средневековому тексту, он имеет дело, строго говоря, не с литературой, – во всяком случае не с литературой в современном понимании, – а с несравненно более обширной полифункциональной системой, в которой находили выражение и удовлетворение наряду с чисто эстетическими запросами, также и иные потребности человека, – от религиозных до бытовых (историография, теология, право, магия, наставления в хозяйственной деятельности и многое другое не были выделены из “художественной литературы” так, как это произошло при переходе к Новому времени).

Другой путь сближения с творцом средневекового художественного (как и любого иного) текста – попытка проникнуть в структуру его мысли, не жертвуя ее своеобразием. Переводчик, придерживающийся такого метода, неустанно следит за тем, чтобы в своем естественном стремлении сделать произведение удобочитаемым с точки зрения современных эстетических требований, вместе с тем по потерять из вида особенности словаря и словоупотребления в эпоху возникновения памятника литературы. Подобно тому как человек, отправляющийся в чужую страну, для того чтобы не попасть впросак, должен иметь представление об ее исторических судьбах и быте, о нравах ее населения, так и переводчик и комментатор обязаны ясно представлять себе реалии жизни, которые выразились в древнем или средневековом тексте, и донести их до читателя. Здесь потребны обширные специальные знания и немалые интеллектуальные усилия, но не очевидно ли, что именно таков единственно правильный способ проникновения в другую культуру? Напомню очень верные слова С. С. Аверинцева: общение с древним текстом и с древним его творцом есть “понимание “поверх барьеров” непонимания, предполагающее эти барьеры”. Read more…


Прокат газели без водителя в Москве ювао
Прокат газелей. Бизнес, Фермер, Макси, Цельнометаллическая, Портер, Соболь
autovarendy.ru
Сладости с логотипом спб
Загрузи свой логотип в конструктор, закажи и сам перенеси на ткань утюгом
promo-sweets.ru
..