“Цитадель”

Замок Карлштейн расположен в 30 километрах юго-западнее Праги на левом берегу реки Бероунки, в 8,5 км от г. Бероуна. Это один из самых известных чешских замков-крепостей, так как является королевским замком, созданным для хранения святых реликвий и имперских коронационных регалий, а также для проведения торжественных церемоний.
Замок был основан в 1348г. Карлом IV. Первый камень Карлштейна заложил Арношт из Пардубиц - первый архиепископ Праги и ближайший советник короля. Сооружение замка не заняло много времени, с момента его основания прошло лишь семь лет, когда уже было подтверждено документально пребывание Карла в замке в 1355 году, а так же назначение первого карлштейнского бургграфа. В 1365 году было освящено “сердце замка” - часовня святого Креста и в этот же день сюда были перевезены коронационные регалии. Именно в эту капеллу в XIV столетии укладывали на хранение одну из самых ценных европейских корон - корону Священной римской империи.
В Карлштейне император собирал наиболее ценные вещи для всего христианства: копье святого Лонгина, большой кусок дерева креста Христова, на котором остались видны отверстия от гвоздей, губку, приобретенную в Мантуе в монастыре бенедиктинцев святого Андрея, и два терна из венца Христова, что хранились в церкви Сен-Шапель в Париже и были подаренны французским королем.
Личность главного зодчего замка установлена неоднозначно. До нас дошли имена лишь некоторых художников, уделявших внимание живописной декорации интерьеров, прежде всего Никола Вурмсер из Страсбурга, а так же мастер Теодорик.
Замок Карлштейн исключителен не только самой целью его основания, но и оригинальностью архитектурного решения постройки. В его основу был заложен принцип ступенчатого расположения зданий входящих в архитектурный ансамбль замка. Начиная от колодезной башни, каждое последующее сооружений возвышается над предыдущим, а вершину этого ансамбля знаменует Большая башня, в которой расположена капелла св. Креста. Именно здесь был помещён набор реликвий, включая имперские коронационные регалии. В ней король приказал потолок и стены украсить четырьмя тысячами пластин из яшмы, агата, оникса и аметиста, обрамленные золотыми пластинами с личным гербом Карла и чешским львом. Солнечный луч, один раз, проникнувший внутрь, не исчезал, блуждая и отражаясь в тысячах полированных поверхностей каменных осколков. Над головой нависало венецианское стекло с изображением солнца, луны и звезд. Самым ценном в часовне был это алтарь со 130 изображениями святых и пап.
На самом нижнем и наименее значимом уровне замка находился наружный двор, на котором располагалось здание бургграфства и слуги занимались хозяйственными работами: стиркой белья, выпечкой хлеба и изготовлением оружия. Здесь же находилась самая нижняя колодезная башня.
Ступенчатая схема композиции замка исходила из символизма Святой горы в Иерусалиме. Согласно средневековой космографии, Иерусалим считался точным центром мира. Восхождение на Карлштейн было задумано как земное паломничество к отдалённой вершине, и должно было служить символической заменой святой палестинской вершины. Дорога вела паломников, включая императора к символам вечного спасения в несколько этапов, через отдельные святыни, связанные между собой. Первые из них, были помещены в императорском дворце, следующие – в так называемой Марианской капелле, а самые значительные находились в Большой башне. Именно здесь были помещены имперские коронационные регалии, мощи всех святых и другие реликвии, приобретенные Карлом IV.

В некогда богатом цистерцианском аббатстве, на Веттере, в Гессенском округе гессенской провинции Обер-Гессен было найдено надгробие немецкого рыцаря Иоганеса фон Фалькенштейна. Одет воин в характерный германский комплекс защитного вооружения: тело его прикрывает длиннорукавная кольчуга с клиновидным выступом на подоле, поверх нее мы видим приталенный ленднер – кожаную или тканевую куртку под которую приклепаны железные пластины. Его фестончатый подол спускается ниже середины бедра. На ногах набедренники с приклепанными пластинами под основой, характерные граненые наколенники и одностворчатые наголенники. Стопы прикрывают чешуйчатые сабатоны, а кисти рук облачены в перчатки, по форме напоминающие песочные часы. Так же можно разглядеть лепестковые наплечники на плечевом суставе, по форме они напоминают цветы, а голову венчает облегающий шлем – бекенхаубе с откидным наносником. Его кольчужная пелерина столь плотно охватывает шею рыцаря, что возникает закономерный вопрос – как ему удается снимать с себя боевое наголовье… Помимо всего прочего на груди находятся две накладки в виде корон, от которых тянутся цепи, одна к мечу, вторая – свободная, предназначенная для крепления большого шлема, находящегося в левой руке воина. 
Теперь, внимание вопрос: на нагрудной пластин, на левой стороне груди мы наблюдаем нечто напоминающие прямоугольную «коробочку»… Попорченная временем она изрядно выщербилась, но тому кто правильно угадает что это, достанется приз от автора статьи, дерзайте, дамы и господа!

Как известно, наиболее употребительной для шитья в позднем средневековье была льняная нить, – или скрученные волокна побегов льна (Linum usitatissimum). Будучи в своей основе целлюлозными, эти нити быстро разлагаются во влажных условиях и редко встречаются в северо-европейских археологических раскопках. Следы сшивания сохранились на ткани в раскопах BIG82 и BC72 в Лондоне, произведенного нитями из неопределимого растительного  волокна, которое, как полагают, было льном; они подразумевается в швах и на обметке кромок, где резонней было бы использовать именно льняную нить, например, фрагмент № 221, Рис. 1 и 2,  № 246, Рис. 3. В другой находке о прежнем присутствии льняной нити свидетельствует наличие многочисленных дырочек (например, № 136, Рис. 4), и весьма разумно предположить, что в большинстве случаев исчезла льняная, а не шелковая нить.

 

 

 

 

Счета Королевского Гардероба 14-ого столетия показывают, что льняная нить использовалась очень широко в различных мастерских, снабжающих двор одеждой и другими текстильными изделиями. Естественно льняная нить использовалась для того, чтобы сшить льняную одежду и такие вещи домашнего обихода как полотенца, скатерти или салфетки; также применялась для того, чтобы простегать покрывала на кровати и матрацы. Несколько сложных льняных вышивок 13-ого и 14-ое столетия сохранилось в Германии[1] и Швейцарии[2], но играла ли эта техника существенную роль в Англии, является довольно спорным моментом. Льняная нить, поставляемая Королевскому Гардеробу в 1330-ых гг., стоила между 2s. и 2s.8d.  за фунт, и была представлена в ассортименте различной толщины и во множестве цветов. Нитки поступали или от лондонских торговцев тканями или от женщин, которые, подобно более известным silkwomen, также делали льняные ленты, тесьму и шнуры.

Существует немного документальных свидетельств по бытованию хлопковых швейных ниток в средневековой Англии. Хлопок-сырец, конечно, импортировался в 13 и 14 веках, и использовался как набивка в поддоспешники, и для наполнения матрасов и покрывал. Использовали хлопчатую крученую нить для фитилей свечей[3], из-за чего качество искусственного освещения значительно улучшилось. В счетах Королевского Гардероба наличествуют записи на покупку хлопковых нитей за 12d за фунт у некой Элис Спайсер, и есть свидетельства того, что хлопковые нити были использованы в изготовлении одежды для Ричарда II.

Шелковая нить широко использовалась в шитье и декорировании королевской одежды в средние века, практика, которая, вероятно, следовала аристократия и богатые купеческие семьи. Это практически единственные швейные нитки, которые остались в живых во влажной, анаэробной среде набережных Лондона. Большинство из шелковых нитей двойные, где каждая из нитей сначала скручена по Z-принципу, а затем свиты вместе по S-принципу[4]. Исключение составляют нити из швов сумочки (мешочка) с 13-го века депозита, где для обработки клапана был использован шелк в одну нить.

Шелковая нить широко используется для швов и подрубания на большинстве сохранившихся фрагментов шелковой ткани. Самая грубая нить найдена на участках № 326 и 327, где два куска тонкой шелковой табби соединены очень прочными стежками (илл.4). Очевидно, здесь мастер был больше озабочен качеством соединения, чем его красотой, возможно, это была более поздняя чинка и, вероятно, фрагмент является лишь подкладкой одежды. В другом случае двойная нить была использована для подрубания или обметки тончайшей шелковой ткани. Шелковая нить также используется для обметки всех сохранившихся петлиц и петель (рис. 7-8), для закрепления пуговиц (рис. 6), для расстрочных швов (декоративных), обработки кромок рукавов и кошельков (рис. 9).

Шелковые нити использовали и для шерстяных тканей, не только в декоративных целях, но и для обработки петель, рубцов и швов. Преобладание утраченных из швов нитей среди найденного в Лондоне текстиля заставляют предположить, что льняная нить использовалась, как правило, для основных швов, в то время как более дорогие шелковые нити, вероятно, применялась для видимых и декоративных строчек. Это обстоятельство помогает объяснить упоминание на одновременное использование  льняных и шелковых нитей на различных формах одежды в счетах Королевского Гардероба, которые было трудно интерпретировать до настоящего времени. В 1333 году, например, королеве Филиппе для ее пасхального гардероба были сделаны пять предметов одежды из зеленой ткани (шерсти?), создание которой потребовало фунт льняных нитей и три унции шелковых нитей. Из счетов становится очевидно, что шелковая нить была значительно более дорогой, чем льняная нить. Счета Гардероба 1330-ых показывают, что льняная нить часто стоила меньше чем 3 фунта за фунт (2 шиллинга за унцию, например), тогда как шелковая нить стоила от 15 до 20 фунтов за фунт. Шелковая нить обычно покупалась у лондонских или итальянских торговцев тканями и была доступна в широком диапазоне цветов. Белый, черный, желтый, синий, зеленый, красный, пурпурный и огненный упоминаются очень часто, и они, как правило, соответствовали краскам шерстяных и шелковых тканей при шитье, хотя при случае могли использовать и цветовые контрасты в сопоставлении ткани и ниток.

Счета Гардероба можно рассмотреть и с целью прояснить детали поставок шелковых нитей. В настоящее время очень мало известно о лондонских silkwomen до середины 14 века, хотя существуют обширные исследования об их деятельности в конце 14 и в 15 веке[5]. Они специализировались на кручении шелковых нитей и производстве лент, шнуров, тесьмы, бахромы, кистей и другие мелких изделий из шелка.

Шерстяные нитки также использовались, для шитья одежды в средние века. Интересно, что существует много свидетельств их применения для шитья по шерсти в Лондоне и в Йорке в течение 10-11 веков[6], однако мало документальных подтверждений об их бытовании в Лондоне 14 века. Кажется, что к этому времени льняные и шелковые нити, вероятно, преобладали - по крайней мере, это впечатление складывается на основании найденных фрагментов. Применение шерсти в качестве швейных ниток должно по-прежнему быть широко распространено в низших слоях общества, и именно этот тип нити был использован в одежде 14-го века из Херйолфснеса (Herjolfsnes, Гренландия), который был сельской общиной[7].

Только пять примеров нитей из шерсти, используемой для сшивания, сохранилось среди лондонских находок на период позднего средневековья. Три из них связаны с шерстяными тканями полотняного переплетения, (№ 285). Есть также рулончик обшитой широкой тесьмы, которую, возможно, использовали в качестве пояса, но в равной степени это могла быть перемычка для крепления плаща или мантии. Швейные нитки весьма похожи на нити самой ткани, и не исключено, что нить была отделена непосредственно от материала. Шерстяная нить, сделанная из камвольной пряжи (позже известная в основном как шерсть для вышивки и гобеленов) встречается лишь изредка в счетах Гардероба, где упоминается исключительно как нить для вышивания[8].

---

 

[1] SCHUETTE, M & MULLER-CHRISTENSEN, S. The Art of Embroidery, English edn, London SCOTT, M, 1980

 

[2] SCHMEDDING, B. Mittelalterliche Textilien in Kirchen undKlostern derSchweiz, Schriften der Abegg-Stiftung Band 3, Bern

 

[3] LYSONS, S.’Copy of a roll of the expenses of King Edward I at Rhuddlan Castle, in Wales, in the 10th and 11th years of his reign remaining among the records in the Tower’, Archaeologia, 16. – p.74; BLACKLEY, F D & HERMANSEN, G . The household book of queen Isabella of England for the fifth regnal year of Edward II. Edmonton. 1971

 

[4] Z  и S в данном случае – направление кручения нити. Чаще всего нити основы скручивают в направлении Z, уточные – в направлении S.

 

[5] DALE, M K, 1928 Women in the textile industries and trade of fifteenth-century England,’ MA thesis, London University, 1932-4; LACEY, K, 1987 The production of “narrow ware” by silkwomen in fourteenth and fifteenth century England’, Textile History, 18/2,187-204

 

[6] PRITCHARD. F A ‘Late Saxon textiles from the City of London’, Medieval Archaeol, 28 – р. 58-59; Walton P/ Textiles, cordage and raw fibre from 16-22 coppergate// Archeology of York, 17/ - p. 408.

 

[7] 0STERGARD, E. The medieval everyday costumes of the Norsemen in Greenland’, in BenderJorgensen &Tidow (eds). – p.271

 

[8] NICOLAS N.M. Observation on the Institution of the Order of the Garter// Archeologia, 31. – p. 33

Тщательное изучение текстиля, дошедшего до нас из лондонского средневековья, показывает намного больший диапазон методов шитья, чем это может показаться на первый взгляд. В основной своей массе фрагменты 14-го века с определенной степенью уверенности могут быть связаны с предметами одежды. Все же самый факт, что подавляющее большинство этого текстиля представляет отходы, которые попросту выбросили по мере ветшания, делает идентификацию занятием опасным и сомнительным. Соответственно, публикация Притчард, Стэнилэнд и Крауфут, посвященная археологическим тканям средневекового Лондонского Сити, призвана пролить больше света на атрибуцию некоторых фрагментов.

Таким образом, благодаря настоящему исследованию некоторые образцы могут быть извлечены из обширного собрания средневековой одежды, найденной в Скандинавии, из обильной коллекции фрагментов одежды Лондона 16-го века, и из более поздних европейских раскопок. На другом конце шкалы находится большой массив сохранившихся средневековых вышивок, где немало вещей собственно английского производства (opus anglicanum), большая часть которых, как полагают, была разработана непосредственно в Лондоне[1]. Эти вышивки демонстрируют высокий уровень мастерства владения иглой, который существовал бок о бок с насущными ординарными нуждами портных средневекового Лондона.
Миниатюры из иллюмированных рукописей и скульптура широко использовались в исследованиях средневекового костюма[2], но это понятным образом дает лишь обобщенное впечатление от одежды того времени; они редко представляют читателю детали кроя и швейных техник, которые особенно интересуют профессионалов (и реконструкторов в их числе). Такие изображения могут, конечно, помочь с датировкой текстиля, выкопанного в Лондоне, вкупе с датировкой по другим артефактам с раскопов.

Документальные источники историками костюма были использованы в значительно меньшей степени, с одним или двумя исключениями[3].

Описания одежды в литературных источниках или хрониках необходимо использовать с большой осторожностью, при всей их полноте, красоте образов и детализации. Каждый из них содержит лишь часть факта или его интерпретацию. Но как мы можем сегодня судить о предубеждениях хроникёра, который мог быть весьма консервативным священником, яростно атакующим прихоти моды, который он мог бы сам в конечном итоге принять?

Намного более важными, как фактологический источник, относящийся к изготовлению одежды в то время, являются счета, большинство из которых относятся к Великому Гардеробу английской королевской семьи. Эти счета фиксируют покупку тканей, шелка, льна, меха, ниток, тесьмы, бахромы и т.д. у драпировщиков, шелкоторговцев и silkwomen[4]  в Лондоне, последующей обработке некоторых из шерстяных тканей, и наконец распределении этих товаров королевским портным и оружейникам, которые делали не только одежду, но и пологи на кровати, драпировки для помещений, конские попоны, турнирное снаряжение из текстиля, флаги и баннеры для короля и его семьи и подданных[5]. Информация о ценах и диапазоне материалов, которые упомянуты в этих счетах, может быть полезна для атрибуции уцелевших тканей из раскопок в Лондоне и может объяснить, чем когда-то являлись маленькие коричневые истлевшие тряпки.

Другие счета Королевского Гардероба детализируют расходы, требуемые портными и оружейниками для дополнительных трат и собственно оплату труда. Последние особенно ценны для информации, которую они могут предоставить: о времени, потраченном, чтобы сделать определенные предметы одежды, числе людей, вовлеченных в работу, и, в редких случаях, подлинных именах мастеров. Таким образом, мы видим, что мужчины и женщины часто работали бок о бок, однако женщины получали более низкую заработную плату (около половины), чем их коллеги-мужчины. Ясно, что одежда богатых включала такую обработку и такие тонкости отделки, которых не найти в одежде менее богатых. Однако, информация, которую мы можем собрать о времени, необходимом, чтобы сделать определенные виды одежды в 14-м веке, представляет несомненный интерес, а исходя от соответствия заработной платы и производственных затрат, мы можем получить некоторое представление о том, сколько времени требовалось на создание определенных предметов одежды в 14-го веке:

Пара шосс (англ. Хоуз) – полдня (ок. 1 ½ d. – 2d.)

Худ – от половины до целого дня в зависимости от наличия подклада (утепленного или нет) (2-3 d.)

Плащ – три-шесть дней в зависимости от наличия подклада (1-2 s.)

Сюрко – три-шесть дней в зависимости от наличия подклада (1-2 s.)

Котта – от одного до шести дней в зависимости от объемов, отделки, подклада и т.д. (3 d. – 2 s.[6])

Эта хозяйственная отчетность хотя и имеет отношение к наиболее богатым семьям, дает тем не менее определенную информацию, непосредственно относящуюся либо к аспектам археологии текстиля, либо к таким вопросам, как способы использования текстиля или его стоимость в средние века.

---

[1]  King D. Opus anglicanum: English medieval embroidery. – Arts  council of Great Britain, London, 1963. – p.5[2]  Cunnington С., Cunnington P. Handbook of English medieval costume. London, 1952.  Evans J. Dress in Medieval France. Oxford, 1952; Scott M. Late gothic Europe, 1400-1500. London, 1980; Scott  M. A visual history of costume: 14^th- 15^th- centuries. London, 1986.

[3] Goddard E.R. Women’s costume in French texts of 11^th and 12^th centuries. Baltimor & Paris. 1927. Evans J. Dress in Medieval France. Oxford, 1952; Newton S.M. Fashion in the age of the Black Prince. Bury St Edmunds. 1980.

[4] В средневековой Англии существовал особый институт silkwomen – женщин, изготовлявших  дорогие, чаще аксамиченные ткани, шедшие, например, на королевские церемониальные одежды. Пример – Сесилия Уолкот, которая являлась крупнейшим поставщиком товаров и изделий для Королевского Гардероба двора Ричарда III.  «Взлет» экономической роли женщин стал возможен благодаря Черной Смерти и катастрофической убыли населения. Наиболее «женскими» видами деятельности было именно ткачество и, как ни странно, пивоварение. (см. Черкашенина А.И. Гендерные аспекты брака и девства в истории позднесредневековой Англии. Автореферат на соискание ученой степени канд. ист. наук. Ставрополь, 2010)

[5]  Staniland K. Clothing and textiles at the court of Eduard III, 1342-1352|| Collectianea Londoniensia. 1978  Staniland K. Medieval courtly splendour||  Costume, 14. 1980.

[6] 1 фунт ( L ) = 20 шиллингов ( s )

1 крона = 5 шиллингов

1 шиллинг = 12 пенсов ( d )

1 пенни = 4 фартинга

1 марка = 13 фунтов 4 шиллинга

Французские ливр, су и денье соответствуют фунту, шиллингу и пенсу (которые восходят к латинским  Liber, solidus и denarius , откуда взялись латинские аббревиатуры L , s , d).

Считайте сами, в общем…

1 фунт ( L ) = 20 шиллингов ( s )

1 крона = 5 шиллингов

1 шиллинг = 12 пенсов ( d )

1 пенни = 4 фартинга

1 марка = 13 фунтов 4 шиллинга

Французские ливр, су и денье соответствуют фунту, шиллингу и пенсу (которые восходят к латинским  Liber, solidus и denarius , откуда взялись латинские аббревиатуры L , s , d).

Считайте сами, в общем…

Книги по домоводству были популярны во все времена, будь то Средние века или наша современность. Большинство из них написаны, так сказать, для женщин вообще. Но труд, о котором я хочу рассказать, была создана мужем для своей жены. Книга отличается не только богатейшей информацией обо всех аспектах быта зажиточной парижской семьи, она основана на жизненном опыте и полна  деталей, которых другие произведения обычно лишены.

Домовладелец из Парижа (а возможно, управляющий или просто глава семейства) написал интересующую нас книгу для своей жены между 1392 и 1394 годами. Это был богатый человек, не без образования и с большим опытом ведения дел, очевидно представитель высшего слоя - солидной и просвещенной буржуазии, на которую все больше и больше начали опираться французские короли. Свой труд он начал создавать, будучи в преклонных годах, адресовав его своей жене - молодой девушке, более высокого происхождения, чем он сам, сироте из провинции. Он несколько раз упомянул ее “слишком юный возраст” и приставил к ней нечто вроде дуэньи-домоправительницы, которая должна была помогать ей и обучать умению вести хозяйство. “Редко, - пишет домовладелец - вы встретите старого человека, который не взял бы себе в супруги молодой женщины“.

Помимо желания помочь юной супруге и самому насладиться уютом, он сообщает о своих опасениях и время от времени приводит самую необычную причину, по которой муж когда-либо наставлял свою жену. Он стар, пишет домовладелец,  и умрет раньше ее, поэтому совершенно необходимо, чтобы она не уронила его доброе имя в глазах своего второго мужа. Какой это будет позор, если она отправится к мессе в сопровождении его преемника с измятым воротником на платье или не будет знать, как избавиться от блох в одеяле или как заказать ужин на двенадцать персон во время Великого поста!

Книга домовладельца состоит из “Трех разделов, включающих в себя девятнадцать основных глав“. В первом речь идет о религиозных и моральных обязанностях жены. По словам домовладельца, “первый раздел поможет тебе добиться любви Бога и спасения своей души, а так же завоевать любовь мужа и дать тебе в этой жизни мир, который так не обходим в браке. А поскольку эти две вещи - спасение души и обеспечение спокойной жизни для мужа - являются самыми необходимыми, то они поставлены здесь первыми“. Затем следует глава, сообщающая госпоже, как нудно молиться по утрам, сразу же после того, как встанешь с постели, как вести себя во время мессы и в какой форме исповедоваться у духовника. Здесь же помещена длинная глава о семи смертных грехах и еще одна, посвященная соответствующим добродетелям. Но основная часть раздела посвящена самой важной теме - обязанностям жены перед мужем. В качестве примеров приводятся рассказы, взятые из Библии и история о Мелибо и Пруденс, написанная Альбертано из Брешии, переведенная на французский Рено де Луэнсом, которая в переработанном виде была включена Жаном де Менгом в его “Роман о Розе“.

Второй раздел книги посвящен ведению домашнего хозяйства. Он включает в себя подробный трактат о садоводстве и другие, в которых рассказывается о том, как нанимать слуг и руководить ими, советы как чинить, проветривать и чистить одежду и меха, выводить пятна, ловить блох и избавляться от мух в спальне, хранить вино и следить за управлением фермой.

Кроме того приведена огромная коллекция рецептов. Открывает ее меню обедов и ужинов, горячих и холодных, на случай поста и праздника, летних и зимних, с советами о том, как нужно выбирать мясо, птицу и пряности, а заканчивают ее длинные списки рецептов самых различных супов, рагу, соусов и других блюд, причем приводятся даже рецепты блюд, которыми нужно кормить инвалидов!

В третий раздел своей книги домовладелец намеревался включит три части: в первую очередь описание различных настольных игр для развлечения внутри дома; во вторую - трактат о соколиной охоте, любимом развлечении дам; и в третью - список веселых загадок и арифметических упражнений (”касающихся подсчетов и нумерации, в которых нужно либо вычислять, либо догадываться“). К сожалению, домовладельцу, по-видимому, не удалось завершить свою книгу, и из этого раздела до нас дошел только трактат о соколиной охоте.

Таков был монументальный труд, преподнесенный парижским домохозяином своей жене.  Жаль, что историки обошли его своим вниманием - он заслуживает того, чтобы о нем знали, поскольку автор дает нам непревзойденное описание идеальной средневековой жены. Нет ни одного аспекта повседневной жизни, которую не затрагивал бы этот труд; и мы можем увидеть идеальную даму, чье поведение и манеры делают честь ее роду, идеальную жену, чья покорность мужу равна ее умению управлять домом и создавать необходимый уют, идеальную хозяйку, которую любят слуги и домашнее хозяйство второй функционирует как часы.

 По материалам книги “Люди Средневековья” Э. Пауэр.

Иллюстрации - “The Tacuinum of Paris”.

 

В последнее время все чаще слышатся разговоры о “нематериальности” средневековой кухни, сложности ее восстановления в сравнении костюмом. В определенной степени это так. Дошедшие до нас источники зачастую неполны или содержат компоненты, найти аналог которым достаточно сложно. Однако, есть ряд фактов, делающих реконструкцию блюд Средневековья зачастую более простой, чем воссоздание других реалий того времени. Дело в том, что ни в одной другой отрасли материальной культуры нет такого количества источников, описывающих процесс создания интересующего нас предмета. Я говорю о кулинарных книгах.

Первые кулинарные книги были известны еще в античности. И, по крайней мере, одна из них дошла до нас целиком. Это сборник рецептов Марка Гавия Апиция, растратившего на пиры баснословное состояние. Апиций принял яд, когда узнал, что оставшихся у него средств хватит лишь на очень скромное существование. Его имя стало нарицательным и было еще раз прославлено книгой, составленной в конце IV века н. э. Эта компиляция, в которой отразилась не только римская, но и греческая традиция и даже рецепты, пришедшие с Востока, дополнена выписками, сделанными Винидарием. Неизвестно, кем был этот достопочтенный муж, однако ясно, что он хорошо разбирался в кулинарном искусстве, поскольку это не просто переписанные, а творчески переработанные рецепты, которые предваряет список трав и специй, необходимых хорошему повару.

Два самых ранних дошедших до нас списка книги Апиция, сделанные в монастырях Тура и Фульды, датируются IX веком. И хотя римская кулинарная традиция оказала заметное влияние на средневековую кухню, оно не было определяющим. Кулинарные книги Средневековья получили распространение в конце XIII-начале XIVвв. С тех пор они уже не теряли популярности. Особое место среди них занимает труд Гийома Тиреля, ставший одним из главных столпов кулинарного искусства Франции. Его автор родился в 1310 году и умер в 1395-м. Он начал карьеру поваренком при Карле IV, добился звания королевского повара при Карле V и звания ведающего запасами продовольствия дворца при  Карле VI. Вероятнее всего, “Снедь Таллевана” была написана между 1373 и 1385 годами для Карла V. Вторая, дополненная рукопись датируется 1386-1393гг. (манускрипт Ватиканской библиотеки). С изобретением книгопечатания он с 1490 по 1604 год выдержал как минимум 15 изданий. Не прекращал переиздаваться и в дальнейшем.

Повторяющиеся в различных источниках названия блюд говорят о существовании единой европейской традиции, хотя детали зачастую существенно отличаются в зависимости от страны или фантазии конкретного повара. К примеру, в англо-норманнских рецептах используются цветы и фрукты, которые не упоминаются во французских сборниках, а так же менее индивидуален подбор специй к различным кушаньям. Большинство кулинарных трудов были адресованы поварами. Этим объясняется отсутствие инструкций, как приготовить то или иное блюдо. Авторы явно обращаются к профессионалам, объясняя лишь тонкости и давая самые общие указания. Есть вероятность, что некоторые, особенно написанные на латыни, книги предназначались господам, чтобы они могли выбрать блюда и составить меню. При таком положении вещей может встать вопрос об односторонности кулинарных источников. Ведь дошедшие до нас труды в основном написаны при дворе и рассчитаны самое большее на феодальный круг.

Однако среди этих книг встречается труд, позволяющий рассмотреть аспекты жизни и в том числе рацион питания обеспеченных горожан. В конце XIV века преуспевающий парижанин составил книгу, получившую название “Парижский домохозяин”, в помощь своей молодой, неопытной жене,  чтобы научить ее и стряпать, и отдавать распоряжение прислуге. Но о богатейшем материале этой книги я расскажу в следующей статье.

При рассмотрении вопроса о положении женщины в феодальном обществе и об изменении этого положения в лучшую сторону (что, по мнению ряда исследователей, имело место в ту эпоху) часто упоминается куртуазная любовь. Этим понятием обычно обозначают новую форму отношений между мужчиной и женщиной, которую современники называли «fine amour», т.е. «утонченная любовь». Историки литературы восстановили модель куртуазной любви по сохранившимся поэтическим текстам того времени. Модель эта проста. В центре ее находится замужняя женщина, «дама». Неженатый мужчина, «юноша», обращает на нее внимание и загорается желанием. Отныне, пораженный любовью (любовь означала тогда исключительно плотское влечение), он думает только о том, чтобы овладеть этой женщиной. Для достижения цели мужчина делает вид, что подчиняется во всем своей избраннице. Дама — жена сеньора, нередко того, которому он служит, во всяком случае, она хозяйка дома, где он принят, и уже в силу этого является его госпожой. Мужчина, однако, всячески подчеркивает свое подчинение. Он, как вассал, встает на колени, он отдает себя, свою свободу в дар избраннице. Женщина может принять или отклонить этот дар. Если она, позволив себе увлечься словами, принимает его, она более не свободна, так как по законам того общества никакой дар не может остаться без вознаграждения. Правила куртуазной любви, воспроизводящие условия вассального контракта, по которому сеньор обязан вассалу теми же услугами, что получил от него, требуют от избранницы в конце концов предаться тому, кто принес себя ей в дар. Однако дама не может располагать своим телом по своему усмотрению: оно принадлежит ее мужу. Все в доме наблюдают за ней, и если она будет замечена в нарушении правил поведения, ее объявят виновной и могут подвергнуть вместе с сообщником самому суровому наказанию.

Опасность игры придавала ей особую пикантность. Рыцарю, пускавшемуся в любовное приключение, надлежало быть осторожным и строго соблюдать тайну. Под покровом этой тайны, скрывая ее от посторонних глаз, влюбленный ожидал вознаграждения. Ритуал предписывал женщине уступить, но не сразу, а шаг за шагом умножая дозволенные ласки, с тем чтобы еще больше разжечь желание почитателя. Одна из тем куртуазной лирики — описание мечты влюбленного о наивысшем блаженстве. Он видит себя и свою даму обнаженными: вот наконец возможность осуществить свои желания. Однако по правилам игры он должен контролировать себя, бесконечно оттягивая момент обладания возлюбленной. Удовольствие, таким образом, заключалось не столько в удовлетворении желания, сколько в ожидании. Само желание становилось высшим удовольствием. В этом — истинная природа куртуазной любви, которая реализуется в сфере воображаемого и в области игры.

Модель поведения, представленная здесь, воссоздана по стихам, сочинявшимся для развлечения придворных. Мы имеем дело с источником, требующим весьма осторожного подхода. Не следует думать, что он прямо воспроизводит жизненную реальность, т.е. нельзя принимать мысли и действия трубадуров и героев романов за прямое отражение мыслей и поступков тех, кто с удовольствием их слушал. Историку, изучающему истинное положение дел в ту эпоху, не следует забывать, что fine amour — это литературный образ. Особенно сильно можно ошибаться, определяя именно положение женщины, так как во всех текстах такого рода на первом плане находится мужчина. В огромном большинстве они были созданы мужчинами для развлечения мужчин. Эти произведения показывают нам не женщину, а ее образ в глазах мужчин той эпохи.
Нельзя тем не менее не признать, что творения поэтов имели определенную связь с образом жизни людей, составлявших их аудиторию. Поэмы трубадуров пользовались большим и продолжительным успехом, аудитория их была огромна. Естественно предположить, что сущность интриги не слишком отличалась от того, что было реально знакомо слушателям и читателям. Кроме того, поскольку эти произведения восхищали аудиторию, они должны были оказать на ее нравы влияние, которое можно сравнить с влиянием агиографической литературы. Так же как жития, куртуазная литература создавала примеры для подражания. Между поэзией и жизнью существовала связь. Можно предположить, что в самой реальности, в структурах французского феодального общества XII в. существовало нечто, способствовавшее распространению нового типа обращения с женщиной.

Французское общество XII в. разделялось на два класса: трудящиеся, в основном крестьяне, называвшиеся «вилланами», и «господа», группировавшиеся при том или ином дворе. Гастон Парис*  в высшей степени удачно употребил слово «куртуазный»**  для обозначения того типа любовных отношений, который мы здесь рассматриваем.Действительно, игра в куртуазную любовь возникла при княжеских дворах феодальной Франции. Играя в эту игру, демонстрируя умение изысканно завлекать женщин, придворный подчеркивал свою принадлежность к миру избранных, свое отличие от «деревенщины». Куртуазная любовь была прежде всего знаком престижа в мужском обществе, благодаря чему влияние созданной поэтами модели оказалось столь сильным, что смогло со временем изменить отношение к женщинам в обществе в целом. Первоначально хотя бы к определенной категории женщин, поскольку деление общества на классы распространялось и на женщин. Водораздел, отделявший «вилланок», с которыми самый утонченный рыцарь мог обращаться, как ему вздумается, от «дам» и «девственниц», был незыблемым.

Придворные обычаи воздвигали барьер между мужским и женским миром, порождавший непонимание и недоверие с обеих сторон. В возрасте семи лет мальчиков отнимали от матерей, и их дальнейшая жизнь проходила исключительно среди мужчин. Подобная практика не только способствовала развитию гомосексуальных наклонностей, порождала не только образ недоступной утешительницы, но и пугающие предположения о том, чем могут заниматься женщины в своем кругу. Мужчины приписывали женщинам таинственную и опасную власть, влекущую и отталкивающую одновременно. Сегрегация полов порождала в мужском сознании определенную тревогу, которую рыцари старались заглушить демонстрацией презрения, громогласным утверждением своего физического превосходства и своих сексуальных подвигов.

Почему все же феодальная аристократия приняла правила игры в куртуазную любовь? Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует рассмотреть матримониальные обычаи того времени. Для ограничения наследственных разделов требовалось сократить количество браков, в которые вступали сыновья благородных родов. Обычно семья стремилась женить одного, по преимуществу старшего, сына. Остальные, предоставленные самим себе, оставались в своем большинстве холостыми. В XII в. благородное рыцарство состояло главным образом из «юношей», взрослых неженатых мужчин, чувствовавших себя обездоленными и завидовавших мужьям. Они не испытывали ущемления в половой жизни, но проститутки, служанки и незаконнорожденные, к чьим услугам они прибегали, были слишком легкой добычей. Достоин восхищения был тот, кто овладевал женщиной своего круга. Символический подвиг, предел юношеских мечтаний, заключался в том, чтобы дерзко соблазнить жену брата, дядюшки или сеньора, нарушив самые строгие запреты и презрев величайшую опасность, так как к верности жен (наряду со способностью их к деторождению) предъявлялись жесткие требования: от этого зависела правильность наследования. Двор был тем местом, где особенно процветала охота за благородными женщинами. Следовало ввести эту охоту в рамки определенных правил. Отношения между мужским и женским миром, которые сложились в результате аристократической матримониальной политики, таили в себе опасность. Куртуазная литература разработала своеобразный кодекс, положения которого имели целью ограничить ущерб, наносимый сексуальной распущенностью.

Кроме того, куртуазная любовь имела воспитательное значение. Двор был школой, в которой мальчики проходили обучение при сеньоре их отца или дяди по материнской линии. Естественно, что женщина, жена патрона, дама, принимала участие в воспитании будущих рыцарей. Признанная покровительница живущих при дворе юнцов, она в их глазах заменяла им мать, от которой они были оторваны почти детьми. Она была их доверенным лицом, наставляла и имела на них неоспоримое влияние. Это влияние подкреплялось тем, что дама делила с их господином не только ложе, но и его помыслы. Не говоря уже о ее прелестях, для преодоления соблазна которых приходилось иногда окунаться по ночам в бочки с ледяной водой. Вместе с супругом дама присутствовала на бесконечных турнирах, на которых мальчики стремились отличиться и завоевать внимание господина. Любовь юношей устремлялась сначала к женщине, которая становилась тем самым посредницей между ними и сеньором. Любовь к даме, таким образом, включалась в механизм функционирования феодального общества.

Куртуазная любовь способствовала утверждению существующего порядка, проповедуя мораль, основанную на двух добродетелях: выдержке и дружбе. Рыцарь должен был уметь владеть собой, укрощать свои порывы. Правила игры, запрещающие грубо овладевать женщинами из хорошего общества, предполагали благородные пути для их завоевания. В то же время в языке трубадуров слову «любовь» постоянно сопутствует слово «дружба». Чтобы завоевать благосклонность той, кого рыцарь называл своим «другом», он демонстрировал самоотречение, преданность, самоотверженность в служении. А это как раз те качества, которых сеньор требовал от вассала. Так стихи, воспевавшие куртуазную любовь, способствовали укреплению вассальной этики, на которой покоились политические устои феодального государства. Иногда кажется, что эти произведения были сознательно введены в систему рыцарского воспитания стараниями князей-меценатов, законодателей мод, которые стремились укрепить то, что мы назвали бы гражданским чувством.

Практика fine amour прежде всего повышала престиж «мужских» качеств: мужчине надлежало быть смелым и развивать присущие ему добродетели. От женщин тоже требовались смелость и осмотрительность. По правилам игры, падение женщин должно было происходить «благородным образом»: им следовало учиться держать себя в руках, владеть своими чувствами, бороться со своими недостатками — легкомыслием, лицемерием, чрезмерным вожделением. Так в высших слоях общества любовная игра служила воспитанию женщин. Она, по всей видимости, ни в малейшей степени не имела целью изменить существующий порядок подчинения женщины мужчине: как только игра кончалась, женщина возвращалась на отведенное ей Богом место, в непосредственную зависимость от мужчины. Однако способствуя душевному совершенствованию женщины, куртуазная любовь подготавливала тем самым условие для ее возвышения хотя бы в этом смысле.

Влияние куртуазной любви на общество оказалось весьма плодотворным, что повлекло за собой быстрое распространение ее традиций. Чтение куртуазной литературы и проецирование ее сюжетов на обыденное поведение людей постепенно вовлекли в сферу игры незамужних девиц — с конца XII в. во Франции куртуазные обычаи становятся частью ритуала, предшествовавшего вступлению в брак. В игру включались и женатые мужчины. Они теперь также могли выбирать себе среди женщин «друга», которому служили, как молодые рыцари. Все рыцарское общество целиком стало куртуазным. Куртуазные обычаи превратились в норму, и то, что поэты некогда воспевали как опасный и почти недостижимый подвиг, стало теперь обычным требованием хорошего тона.
Здесь уместно обратиться к литературному произведению, носящему нормативный характер. Я имею в виду «Трактат о любви», написанный Андре Капелланом в Париже около 1200 г. на латинском языке. Толкование этого произведения представляет большую трудность, что породило многочисленные и противоречивые его комментарии. Однако сегодня мы можем с уверенностью сказать, что «Трактат о любви» посвящен не только изложению правил куртуазной любви, но и ее критике. Автор, весьма просвещенный клирик, подробно объясняет благовоспитанным молодым людям, обучающимся при дворе Филиппа-Августа, что такое куртуазная любовь и каковы правила игры. Одновременно он указывает на то, что разгоревшуюся страсть нужно уметь вовремя укротить, так как она ведет к греху. Любовь, по его мнению, есть болезнь, испытание, которое нужно пройти, чтобы закалить себя. Но мужчина должен уметь победить в себе любовь, иначе он рискует попасть под власть женщины. Произведение не предназначалось для женщин, так как в последней части книги Андре Капеллан поносит их с очевидным удовольствием. Его сарказмы — лекарство для восстановления чувства мужского достоинства в соответствии с «правильным устройством мира».

Андре Капеллан стремился дать ответ на многочисленные и непростые вопросы, возникавшие в результате заимствования королевским двором галантных обычаев, укоренившихся при соперничающих дворах феодальных князей. Распространение обычая требовало поставить его в определенные рамки, воспрепятствовать его «чрезмерности». Трактат Капеллана был единственным произведением такого рода, внесенным в списки королевской канцелярии, что, по всей видимости, является признанием его полезности. Он и был полезен в трех отношениях: призывом уважать иерархические различия; стремлением уменьшить издержки сексуальной активности вне брака путем внедрения в эту сферу норм, соответствующих матримониальным установлениям; проповедью плотских ограничений, благодаря которым телесная сторона любви, не теряя привлекательности, была менее чревата опасностью появления на свет незаконных наследников.

При чтении этого замечательного произведения следует отметить большое влияние куртуазной любви на изменение положения женщин. Андре Капеллан — один из первых авторов, приводящих высказывания женщин, которые звучат порой более значительно, чем речи мужчин. Кроме того, автор указывает на ту пользу, которую женщины могли извлечь из куртуазных обычаев: выражение сексуальных устремлений мужчин становилось менее агрессивным и опасным и, как следствие, опека со стороны мужей и отцов — менее строгой. Может быть, именно благодаря этой свободе влияние женщин стало проникать за рамки женской половины дома.

Общий прогресс, особенно интенсивный во Франции на рубеже XII—XIII вв., освобождал личность от уз коллективных форм жизни. Обычаи куртуазной любви в значительной мере ослабили насилие и грубость в сексуальном поведении мужчин и в матримониальной политике родов. Мужчины начали понимать, что женщина — это не только тело, что нужно сперва завоевать ее сердце, заручиться ее согласием, что следует признать за женщиной наличие особых достоинств. Заповеди любовного кодекса соответствовали тому, что проповедовала церковь, стремясь доказать, что женщины должны иметь равные права с мужчинами не только на супружеском ложе, но и в вопросе согласия на вступление в брак. Случайно ли, что куртуазные обычаи вошли в моду как раз в то время (около 1200 г.), когда проповедники, почувствовав настроения женщин, стали прилагать усилия для развития форм чисто женской духовности?

То, что вначале было только игрой, предназначенной для мужчин, помогло женщинам феодальной Европы выйти из своего приниженного состояния. В течение веков, последовавших за утверждением новой модели отношений, вошедшие в ритуал слова и поступки, а через них соответствующие взгляды распространялись на все более широкие круги общества, как всегда бывает с культурными моделями, которые складываются в аристократических кругах, а затем постепенно проникают до самых нижних слоев социальной структуры. Так сформировался тип отношений между полами, характерный для западного общества. Еще и сегодня, несмотря на огромные перемены в этой области, яркой отличительной чертой европейской цивилизации являются традиции, унаследованные от куртуазной любви.

* Гастон Парис (1839—1903) — французский филолог-медиевист.
** От старофранц. court — «двор».

Пер. с фр. Е. Ю. Симакова

Опубликовано: Дюби Ж. Куртуазная любовь и перемены в положении женщин во Франции XII в. // Одиссей. Человек в истории. 1990. М., 1990. С. 90-96

Шелковые ткани, в частности бархат и атлас, появляются в костюме знати с 9 века, входят в широкое употребление с 13в., и достигают пика популярности в 14 – начале 16 вв. Характерным примером тому могут служить имеющиеся нарративные источники. Так в начале века среди описей и завещаний светской одежды мы встречаем:

В 1302 г. среди одежды английской королевы Маргариты - ‘robe’ из зеленого бархата, состоявший из шести предметов: трех одежд на меховой подкладке (”furred garment”), двух сюрко и плаща.

1303 г., из описи Рауля де Неля, коннетабля Франции:
две котты из бархата (ii cotes de veluel)
плащ из алого бархата (une cloche de vermeil veluel) с шапочкой (chapel), расшитой его гербами - 60 су - 3 ливра.

1313 г., Англия, тоже из описи:
плащ полосатого бархата (mantel de velvet raie) на белках (menuver).

1307-1308 гг.
robe (комплект верхней одежды) de veluel gramsi, шился для королевы.

 В то время как в бухгалтерском счете на пошив одежды для эскорта герцога Бургундского в Трир, составленный казначеем Николя де Гондевалем 24 октября 1473 г. на общую сумму 38 830 ливров упоминаются:

Герольдмейстер Золотого Руна, мэтр Намюра и 51 прочие, /всего/ 53 – короткие красные робы и черные атласные пурпуэны.

Сеньор Бодвиль, Анжел и Жан де Монфоры и 12 прочих – длинные, красного бархата робы.

Жиль д’Оньи и 64 прочих, /всего/ 65 – короткие робы черного дамаска и красного атласа пурпуэны.

Только четыре персоны, /всего/ 4 – длинные робы черного бархата и красного атласа пурпуэны.

Мессир Оливье де Ла Марш и 3 прочих, /всего/ 4 – длинные робы красного бархата и красного атласа пурпуэны.

Сеньор Гаршье, мессир Бернар де Равенштейн и 11 прочих, /всего/ 13 – короткие робы из бархата на желто-коричневом бархате.

Карл де Ла Вефвиль и 15 прочих, /всего/ 16 – короткие робы красного бархата и черного атласа пурпуэны.

Жак ле Турне-старший и 17 прочих, /всего/ 18 – длинные робы желто-коричневого бархата.

Семь персон, /всего/ 7 – длинные робы черного атласа с рисунком.

Прево маршалов, бургомистр Нейменгена и 7 прочих, /всего/ 9 – средней длины робы черного атласа с рисунком.

Прево Св. Донация, Брюгге, мессир Ферри де Клюни и еще один, /всего/ 3 – бархат на вишневом бархате.

Мессир Жан Каронделе, /всего/ 9 – красно-фиолетовый атлас с рисунком и пурпуэн красного атласа.

Мэтр Ваас де Люкен, Томазо Портинари и 6 прочих – длинные робы черного бархата.

Мессир Жирар Вюрри и 7 прочих /всего/ 8 – длинные робы красно-фиолетового дамаска и черного атласа пурпуэны.

Мэтр Жан Кандида /всего/ 7 – длинные робы черного дамаска и пурпуэны фиолетово-красного атласа.

Мэтр Николя Буассо и 5 прочих мэтров – средней длины робы из черного дамаска и пурпуэны фиолетово-красного атласа.

Греффье Люксембурга, Жирар Луайе и 31 прочих, /всего/ 33 – короткие робы белого дамаска и пурпуэны черного атласа.

Контролер артиллерии и 19 прочих, /всего/ 20 – желтая бархатная роба, коричнево-зеленый атласный пурпуэн и синий бархатный головной убор.

Только две персоны – зеленый атлас для робы, красный бархат для пурпуэна и т.д.

Философ – короткие робы черного дамаска и пурпуэны фиолетово-красного атласа. 

Славный Монсеньор (шут герцога) – робы синего и белого дамаска и пурпуэны черного атласа.

Жан де Лонгшамп и 28 прочих, /всего/ 29 –короткие робы фиолетово-красного атласа и пурпуэны черного атласа.

 Главный герольдмейстер и гербовые короли Брабанта, Артуа и Фландрии, /всего/ 4 – робы красного дамаска и пурпуэны фиолетового атласа.

/герольдмейстеры/ Бургундии, Лимбурга, Лотарингии, старый герольд Гельдерна, «Je lau emprins», Ферраты, король менестрелей, Руси, новый трубач и 25 прочих, /всего/ 33 – короткие робы из дамаска и пурпуэны черного атласа.

Два трубача гвардии и 36 прочих, /всего/ 38 – камлотовые робы и пурпуэны черного атласа.

Капитан лучников, /всего/ 1 – синий бархат для его жакета и белого дамаска пурпуэн.

Судебные служащие, /всего/ 60 – палето из черного и фиолетового камлота и пурпуэны черного атласа

Двадцать восемь рыцарей и оруженосцев, которые примут участие в турнире в Трире в присутствии императора, /всего/ 28 – тафта разных цветов для лошадиных попон.

Жандармы гвардии монсеньора (нет) – палето и мантии из расшитой золотом серебряной парчи и шелка, и синего бархата и пурпуэны красного атласа.

12 дизанье гвардии, /всего/ 12 – очень богатая серебряная парча для роб и красного бархата пурпуэны.

Красная златотканая парча для робы Оливье де Ла Марша, капитана гвардии, и подбитый тафтой красный бархат для его пурпуэна.

Джулиано ди Падуа, венецианец, который доставил новости относительно нового дожа Венеции – синий и красный бархат и белая тафта для подбоя робы и пурпуэн.

Жан, клерк Св. Максимина, слуги Люксембургского замка и Св. Максимина и 205 прочих персон, /всего/ 208 – шерстяные одежды разного качества.

Общее количество персон 1003».

 Несмотря на достаточно широкий временной промежуток, при анализе этих источников можно сделать вывод о популярности бархата и атласа в костюме знати. Стоит отменить, что в бухгалтерском учете  1473г. уже нет сословного ограничения на эти ткани, что позволяет говорить об увеличении их доступности на протяжении указанного временного периода.

В то же время данные ткани в изобилии появляются на изобразительных источниках с  1/4 15в. Говорить о более ранних изобразительных источника сложно из-за невозможности распознания ткани (реализм в живописи, как течение, в котором художник стремится создать максимально детальные и натуральные изображения, получает широкое распространение с 1410-х гг.)

В качестве примера, иллюстрирующего распространенность торговых связей Италии и широкий экспорт тканей, можно привести упелянд Яна Жирелецкого (Houpelande of Jan Zhorelecky, 1396г.), выполненный из бардового бархата, аналогичного по технологическим показателям итальянских бархатных тканей 15в.

При создании комплекса я использовала итальянский фабричный бархат темно-красного цвета, с шелковым ворсом длиной 1,5мм на шелковой основе полотняного переплетения. Этот бархат максимально технологически приближен к образцам начала 15века. В частности по технологии плетения он идентичен образца, хранящимся в музее СПбГХПА им. А.Л. Штиглица (фото №4).

Основным поставщиком шерстяных и льняных тканей в ЗЕ  была Фландрия – территория, вассально зависимая от Франции. О взаимоотношениях этих стран уже неоднократно говорилось выше. Добавлю только, что в парижских документах 14 века это две ткани являются одними из наиболее часто упоминаемых.

Мусульманское завоевание Южной Европы принесло хлопковое производство в Испанию, Сицилию и Южную Италию в IX-X вв. В Сицилию и Северную Италию хлопок импортировался, и вскоре долина реки По стала для европейского хлопкового производства тем же, чем являлась Фландрия для производства шерсти. В XIII в. знания о хлопке распространялись умелыми рабочими по итальянским городам и за пределы долины По.

Объем производства легкого и мягкого хлопка для нижнего и постельного белья, летней одежды, позволял конкурировать с грубым льном. Конечно, лен был более носким, но не обладал привлекательными визуальными и тактильными качествами хлопка. Из него шили вуали, чепцы, носовые платки, кошели, бельё и женские подушечки, имитирующие беременность.

В Италии также из хлопка производилась такая ткань как фустиан. И хлопок-сырец и фустиан упоминаются в торговой описях из Генуи, начиная с XII в. Торговля фустианом контролировалась и дозволялась по определенным дням в определенных местах. Готовые товары должны были быть не только отмечены печатью местного контролера, но и различаться в зависимости от особой марки самого изготовителя, которые в свою очередь описывались в книгах гильдий. Несколько подобных печатей известны нам из контракта 1383 г. Согласно этому контракт Пьетро Танцио, миланский производитель, платил сто серебряных монет за право использовать печать Пьетро ди Преда (видимо торговца с хорошей репутацией) для маркировки тканей из хлопка.

На французской земле также встречаются упоминания фустиана (”futaines”) в средневековых документах. Это документы с ярмарок в Шампани. Эти ярмарки проводились между четырьмя городами - Труа, Провинсом (Provins), Бар-сюр-Аубе (Bar-sur-Aube), и Лагни (Lagny) – с XII по XIV вв. Купцы из Прованса и Италии встречались с торговцами с севера Франции, из Фландрии и Англии и обменивались товарами. Немецкие торговцы, которые имели собственные представительства и торговые дома в различных городах активно участвовали в этой торговле, также как покупатели из Испании и даже из Акры. Несмотря на то, что шерстяные и шелковые ткани составляли основной объем продаваемых товаров, есть упоминания и о фустиане.

После Черной Смерти южная Германия впервые начала массовое производство фустиана в Европе. Немецкие производители закупали хлопок-сырец в портах северной Италии. Ткани, производимые немецкими ткачами, были более низкого качества, чем итальянские. Но они выигрывали в цене и вскоре немецкий фустиан стал доминировать на рынке хлопковых тканей.

Серебро является основным металлом, упоминаемым в завещаниях и указах о роскоши. Так в “Нюрнбергских законах о роскоши 14-15 веков” говорится: “наши бюргеры, члены совета, постановили, что запрещается бюргерам, молодым и старым, носить серебряные пояса стоимостью больше чем в полмарки* серебром.” (Цит. по Немецкий город в XIV-XV вв.: Сб. материалов / Пер. В. В. Стоклицкой-Терешкович.) М. 1936. С. 161.)

В “Dress Acessories” среди археологических находок упоминаются пояса, где медные накладки чередуются с оловянными (иногда оловянные с примесью свинца). Там же сказано, что последние использовались для имитации серебра на поясе.

Среди находок, относимых к гардеробу знатного сословия, чаще всего встречаются украшения из чистого, либо позолоченного серебра. В качестве примера можно привести пояса Фернандо де ла Серда (серебро с эмалью), Эрика Померанского (позолоченное серебро) и пояс из клада Кольмара (позолоченное серебро). Золото встречается реже и используется в основном для изготовления мелких изделий: аграф, колец и фибул.

Как уже было сказано выше, европейский и, в частности, французский костюм претерпел в 3/4 14 века ощутимые изменения. Поводов для этого было несколько.

Во-первых, серьезную роль в этом сыграла Чума 1349-1375гг., в результате которой с одной стороны возрос достаток большинства представителей всех классов, сделав более доступными дорогие ранее ткани, красители и сырье, и увеличив жажду эстетического и материального комфорта с другой. В феодальном классе эти течения особенно заметны. Завещания, составленные после 1380г., содержат гораздо больше упоминаний дорогих (по составу и/или цвету) тканей, чем в период до эпидемии.  В то же время практически пропадает средняя прослойка дворянства, распределившаяся большей частью между крупным и «обедневшим» слоями.

Во-вторых, в результате внешней политики Франции происходит тесное сближение и частичное вливание во французский двор английского, люксембургского и баварского. Усиливается взаимовлияние французской, английской и германской моды, особенно заметное на центральных территориях стран.

В-третьих, вследствие развития промышленности в Италии и Нидерландах (двух основных торговых партнерах Франции) повышается качество и доступность материй.

Население Западной Европы с XI в. постоянно увеличивалось. К XIV в. оказалось, что прокормить такую массу людей становится все труднее. Почти все пригодные для обработки земли в Европе были расчищены и засеяны, но даже самых больших урожаев лишь с трудом хватало на всех. В Европе с начала XIV в. ухудшается климат — становится холоднее и дождливее, урожай становится скуднее, в результате чего ослабленные частым недоеданием люди легко становились жертвами всевозможных болезней. В 1347 г. началась эпидемия самой страшной из них.

Какие-то европейские корабли, пришедшие с Востока в порт Мессина на Сицилии, случайно завезли в трюмах черных крыс — разносчиков особенно жестокой разновидности чумы. Зараза мгновенно распространилась почти по всей Западной Европе.
Примерно за три года этого неслыханного бедствия население Европы уменьшилось почти на треть. Но в некоторых областях вымирало и до трех четвертей жителей. Люди в ужасе бежали из зачумленных городов — и разносили с собой смертельную инфекцию. К концу столетия население сократилось по сравнению с его началом в среднем по региону на четверть или треть, а в некоторых странах еще больше. Проникнув в Европу в 1348 г., чума стала достаточно частой гостьей: вспышки чумы в Англии повторились в XIV в. трижды - 1361-62 гг. и в 1369 г. и 1375 г. После этого в течение XV в. чума стала эндемической (часто повторяющейся) болезнью, локально возникавшей каждые десять лет в разных частях страны.
Прошел слух: евреи отравили колодцы, чтобы извести со свету христиан. Начались и изгнания иудеев из городов и целых стран. Последних евреев из Англии выслали в 1290 г., из Франции — в 1394 г. Только революции, произошедшие в этих странах в XVII—XVIII вв., отменили запреты на возвращение евреев.
Взимание (ростовщических) процентов сделало евреев всем ненавистными. Кроме того, их обвиняли в том, что они отравили колодцы.
В Страсбурге после массовых казней евреев все заклады и долговые расписки были возвращены должникам. Наличные деньги и имущество, конфискованные у евреев, забрал магистрат и поделил между ремесленниками.
Бедствия XIV в. привели не только к резкой убыли населения, к массовым преследованиям евреев. Произошли серьезные изменения в хозяйственной жизни Европы. Прежде всего выжившие, особенно в городах, стали обладателями денег и имущества сотен и тысяч погибших от эпидемии и погромов. После страшных лет бедствий появились невероятно богатые люди — основатели будущих купеческих и банкирских династий. Поэтому торговая жизнь в Европе после «Черной смерти» не только не замерла, но, напротив, сильно оживилась.

Все это породило неизбывный подспудный страх, иррациональный ужас перед неминуемой смертью, который прослеживается во всех областях культуры европейского общества. Удивительно, но непонятный современному человеку фатализм не породил пессимизма — напротив. Обыватель XIV в. стремился к максимально ярким эмоциональным проявлениям, радуясь каждому прожитому мгновению. Это отразилось в чрезвычайно выраженной внешней атрибутике рассматриваемой эпохи: красочные праздники, рыцарские турниры при роскошных дворах европейских государей, утонченная поэзия и проза, воспевавшая с тех пор вполне земные, плотские наслаждения (достаточно вспомнить «Декамерон» Джованни Боккаччо), богатейшая и разнообразнейшая материальная культура, отмеченная несомненным вкусом во всем — от ювелирных украшений и костюма до впечатляющих памятников готической архитектуры. В европейском искусстве с тех пор надолго утвердился реализм, который словно сошел с иконописных полотен и фресок великого итальянца Джотто, шагнув в суетный светский мир.

Обращу внимание на такую вещь: когда люди стали богаче за счет выморочных имений, или оставаясь наследниками даже для дальних родственников, они первым делом постарались вырвать своих мертвецов из общих могил. Появляется огромное количество резных скульптурных надгробий. Кроме того, любая трагедия или война создает полюсное отношение к жизни – чудовищное ослабление нравов или стремление к духовному очищению. Люди, вознесенные наверх, стремились оставить по себе какую-то память (так поступали первые Медичи, например, еще задолго до Лоренцо), - заказывали богатейшие часословы, украшения для церквей, вспомнить хотя бы “Анжерский апокалипсис” – семь 14-частных гобеленов 1371-83 гг. заказанный Людовиком Анжуйским. До нас дошли 64 гобелена!

Потребность в продовольствии резко снизилась, а значит, можно было либо вообще перестать обрабатывать трудные земли, либо же выращивать на них не зерно, а какие-нибудь более выгодные культуры. Не случайно в это время пустеют многие поля, а на остальных рожь и пшеница все больше уступают место овощам, виноградникам, растениям, из которых добывали дорогие красители... Крестьяне после «Черной смерти» стали продавать на рынке больше, чем до эпидемии. Торговля оживилась настолько, что порой выгоднее было привезти отличное зерно из Восточной Германии, Прибалтики или Польши на Запад, чем выращивать на месте. Сельское хозяйство во второй половине XIV и в XV в. уже трудно назвать натуральным — крестьяне стали все больше производить продуктов для продажи на рынок.

Доступность ценностей повысилась – их просто стало больше при меньшем количестве уцелевших после чумы хозяев. То, что доходность земель уменьшалась в конце 14 века – вещь относительная. После резкого обогащения в середине 14 века произошел развал в экономике – работать было некому.
«Черная смерть» привела к сокращению населения не только в городах, но и в деревнях. Стоимость рук наемника-батрака выросла в несколько раз — людей мало. Сеньоры не понимали, что в данном случае действует естественный экономический закон, и требовали от правительства запретить наемным работникам просить за свой труд больше, чем до чумы. Такие законы действительно были изданы в Англии и Франции, Португалии и Испании…
Как следствие Чумы появилась более значительное, чем когда бы то ни было, расслоение общества в сфере материального достатка. С одной стороны из-за возрастания рабочей платы обанкротилась часть ранее богатых землевладельцев. С другой достаток возрос из-за уменьшения численности людей при прежнем количестве материальных ценностей. Нарушение раннее введенных ограничений роскоши резко повысилось. Элементы костюма стали дороже, а сам костюм более вычурным.