В правление Карла IV Прага стала одним из крупнейших торговых центров Европы. В этом городе, расположенном на пересечении торговых путей, идущих с севера на юг и с востока на запад, жило свыше 30 тысяч человек, которые кормились прежде всего за счет торговли. По своему значению Прага значительно превосходила остальные чешские города. До некоторой степени с ней могла сравниться только Кутна Гора, расцвет которой объясняется развитием горнорудного дела.
В руках крупнейших бюргерских семейств концентрировался торговый капитал, это позволяло им занять господствующее положение в городе. Власть в городе принадлежала нескольким патрицианским семьям, связанным друг с другом узами родства. Они были хозяевами городской ратуши и использовали власть для собственного обогащения. В чешских городах власть корыстолюбивого патрициата была еще более ненавистна потому, что патрициат здесь в большинстве своем был немецким, в то время как подавляющее большинство городского населения составляли чехи. Таким образом, социальные противоречия усугублялись национальными.
Против патрициата выступали широкие слои населения - бюргеры. Бюргеры накопили значительные средства, однако за свои дома они обязаны были платить патрициям и монастырям арендную плату (вечная рента), суммы, поступающие от городских налогов, исчезали в бездонных карманах патрициев. В процессе торговли патрициат устанавливал контроль и над ремеслом, хотя в этом стремлении он натыкался на противодействие цехов. Поэтому раздоры и мелкие столкновения между цехами и захватившим власть патрициатом были обычным явлением. в жизни чешских городов начиная с середины XIV века.
Так, например, в городе Брно во время волнений в 1378 году представители ремесленников требовали, чтобы восемь мастеров, чехов по происхождению, участвовали в заседаниях совета, когда там обсуждаются вопросы, касающиеся всей «общины» (то есть имущих слоев города). Точно так же и в Иглаве в 1391 году имели место выступления против патрициата. Однако все эти выступления были подавлены патрициями при помощи стражников.

Самую многочисленную группу населения городов составляла городская беднота, теснившаяся в лачугах предместий, в городских трущобах. Это были разорившиеся ремесленники, поденщики, челядь, работающие по найму подмастерья, а также изгои феодального общества — нищие и проститутки. Эта часть городского населения, представляла собой взрывчатый материал, готовый вспыхнуть от первой искры. А начиная с XIV века положение городской бедноты неуклонно ухудшалось. Росли цены на самые необходимые предметы потребления, а заработная плата при этом оставалась прежней, а если и возрастала, то все-таки не могла поспеть за растущими ценами.

Монографию швейцарской исследовательницы М.Э.Витмер-Бутш* можно считать, пожалуй, первым в историографии опытом воссоздания картины восприятия феноменов сна и сновидений, интерпретации их причин и того .значения, которое им придавалось в разных слоях общества в эпоху христианского Средневековья (500-1500 гг.).

Тема сна и сновидений традиционно разрабатывается психологами. Психоанализом З.Фрейда был дан первый импульс к изучению сна и сновидений как самостоятельного историко-культурного феномена. Одним из наиболее ранних исследований в этом направлении была книга П.Сентива (1930 г.), содержавшая критический разбор снов, описанных в “Золотой легенде” Якоба Ворагинского. Используя методы психоанализа, П.Сентив сделал ряд интересных предположений о происхождении некоторых мотивов средневековой агиографии.

С конца 40-х гг. начинают выходить работы о видениях и снах средневековых людей, и такого рода исследований, несомненно, больше, чем работ просто о снах. Это не удивительно: само Средневековье не различало сон религиозного содержания и “видение”: амбивалентный термин “visio” переводится словами и “сон”, II “видение”. Сегодня литература о видениях и снах в Средние века, о значении этих феноменов в религиозной и политической жизни того времени весьма обширна. Характерно, однако, что при всем ее многообразии, отражающем литературоведческие, медицинские, теологические аспекты и аспект истории ментальностей, все еще отсутствует целостное представление о снах и сновидениях как существенном компоненте повседневной жизни средневекового общества (исключением следует считать эссе Ж.Ле Гоффа о месте и роли сновидений в культуре и массовой психологии Средневековья).

Витмер-Бутш поставила своей задачей всестороннее рассмотрение связанной со сном проблематики. Постановке проблемы, обзору историографии и источников посвящена первая глава реферируемой работы. Сон, как и болезнь, голод, смерть, относится к антропологическим константам, люди спали во все времена, но их поведение, связанное со сном, обязательно несет но себе отпечаток эпохи и позволяет нам заглянуть в их духовный мир, постигнуть то, в чем они сами вряд ли отдавали себе отчет, Это главная задача Витмер-Бутш. Несмотря на фрагментарность данных, содержащихся в источниках (автобиографические свидетельства, агиография, медицинские и медико-теологические сочинения и т.п.), ей удалось сложить их в своеобразную картину-мозаику, дающую представление о стереотипах, связанного со сном поведения, о средневековых теориях, объясняющих природу сна и сновидений, о том, как эти теории соотносились с повседневной жизнью различных слоев общества и как реалии этой повседневной жизни, в свою очередь, отражались в сновидениях.

Исследовательница ставит и ряд методологических проблем, связанных с необходимостью проработки информации, как бы лежащей на поверхности в детальных описаниях снов в житиях, биографиях, хрониках, но нуждающейся тем не менее и дешифровке. Знакомство с современными теориями сна и сновидений помогает Витмер-Бутш расшифровывать сообщения источников.

Однако, она постоянно задается вопросом, насколько современные объясняющие модели применимы к средневековою у материалу; что общего между снами средневекового человека и нашего современника; возможно ли в продуктах ночных фантазий людей столь отдаленной эпохи выделить те же структурные особенности, которые наблюдают современные психологи, прежде всего переработку дневного опыта в ночных переживаниях.

В главе 2-й “Сон в повседневной жизни” Витмер-Бутш. на материалах биографий, писем, медицинских рекомендаций, монастырских уставов, привлекая также данные археологии и иконографии, проводит нечто вроде социологического исследования поведения, связанного со сном.

Такая глубоко частная и к тому же казавшаяся современникам “само собою разумеющейся” сфера жизни, как организация сна, освещена источниками весьма слабо: где, как, на чем, с кем, как долго спали? Автор показывает, что до Х11-Х1П вв. даже в городах жилища были очень просты, люди спали в одном помещении (а в деревне и до XVI в. в домах редко бывало больше, чем одно-два помещения). В холодное время года даже в относительно состоятельных семьях люди спали все вместе в одной комнате, обогреваемой жаровней или открытым огнем (каменные печи появляются с XIII в.), а потому кровати, если они вообще имелись, были рассчитаны на то, чтобы в них помещались и родители, и дети, и их незамужние тетушки. Колыбели для младенцев вошли в обиход знати еще в эпоху Меровингов, однако в низших слоях общества они приживались крайне плохо вплоть до Позднего Средневековья, и взрослые предпочитали брать маленьких детей в свою постель.

Иногда постель делили между собой и совершение посторонние люди - паломники, бедные путешественники, рассчитывавшие на дешевый ночлег в гостиницах и на постоялых дворах. К XIV в. относятся жалобы на жадных хозяев постоялых дворов в Риме: пользуясь наплывом паломников, они умудрялись класть в одну постель не по два-три человека, как было принято, а по пять-шесть. В подобных условиях находились также старики и больные в госпиталях и приютах.

В монастырях эта сфера жизни до мелочей регламентировалась монастырскими уставами. Братия должна была спать в одном помещении; если народу было слишком много, занимали несколько спален. Кельи на одного появляются впервые у итальянских эремитов в XI в., в других орденах - позже, с XI [1 в. Во избежание однополых контактов, которые могло порождать монастырское одиночество, в дормиториях не гасили светильников на ночь, монахи, в отличие от мирян, спали в одежде.

Спальные аксессуары не отличались разнообразием. В деревне простые люди долгое время спали на соломе на полу. Среди знати с Раннего Средневековья в обиход вошли простые деревянные кровати в форме ящика (форма эта просуществовала едва ли не до XIII и.). Матрасы для этих кроватей набивали соломой, тростником, листьями или мхом, перины были редкостью. На матрас стелили льняное покрывало, меховое или матерчатое одеяло, были и небольшие подушки. В городах c XШ в. в простых семьях спали на высоком деревянном ложе, у тех, кто побогаче, оно было более роскошным, с кожаными ремнями вместо современных пружин. От остального помещения кровать отделялась матерчатым занавесом, а с XIV в. добавляется и деревянный навес-крыша. Балдахин на резных деревянных столбах входит в моду у итальянской знати в конце ХIV столетия.

Чередование сна и бодрствования определялось долготой светового дня. С наступлением темноты все укладывались спать. Только в исключительных случаях да в праздники отход ко сну откладывался, и люди пользовались искусственным освещением.

В холодное время года, когда темное время суток продолжительнее, люди спали, вероятно, дольше.

В монастырях режим сна был довольно суров; негативное отношение к сну было заложено Библией, являлось одной из составляющих аскетического образа жизни и должно было способствовать осмыслению грехов и покаянию. Для монахов сон был лишь необходимой данью природе: он возвращал силы, необходимые для служения Господу. Поэтому время, отводимое на сон, должно было быть минимальным и его запрещалось тратить, например, на чтение в постели.

В отношении к сну у мирян, как пишет исследовательница, тоже чувствовалось сильное влияние церкви. Благословение постели перед сном, регулярные вечерние молитвы, по мнению Витмер-Бутш, свидетельствуют еще и о том, что сама ночь воспринималась людьми как наиболее опасная часть суток; во время сна они не чувствовали себя спокойно, так как всегда существовала опасность набега, пожара, вторжения грабителей. Засыпая, человек не знал, проснется ли он здоровым и проснется ли вообще.

Чувство неуверенности, страха, беспокойства воплощалось и ночных кошмарах, которые официальная теология приписывала воз-действию демонов. Именно беззащитностью спящего и страхом перед наступающей ночью объяснялась, с точки зрения Витмер-Бутш, популярность распространившегося на рубеже Х1-Х11 вв. трактата “De lapidi.s” - о свойствах драгоценных камней и, в частности, об их способности влиять на глубину сна и на сновидения. Считалось, что рубин вызывает сладкий сон, несущий отдых и приятные сновидения, бриллианту свойственно отгонять “пустые” сны и кошмары.

* М.Е. WITTMER-BUTSCH. ZUR BEDEUTUNG VON SCHLAFEN UND TRAUM IM MITTELALTER// MEDIUM AEVVM QUOTIDIANUM. SONDERBAND 19. KREMS, 1990. 400 S.

Немецкие мастера за столетия практики вывели ряд важнейших простых принципов и советов как именно пользоваться подобным вооружением.
Для боя достаточно двух шагов – один для атаки и один для обороны писали они указывая на опасность и бессмысленность попыток, например, гоняться за более легким и маневренным противником утомляя себя и создавая опасную для себя инерцию.
Существует три дистанции: дальняя - когда между противниками два шага, средняя – когда один шаг и ближняя когда между бойцами нет шагов.
Основных позиций защиты четыре – высокая, средняя, низкая и смещающая……..все эти советы позволяют даже по прошествии сотен лет вновь изучать и эффективно применять старинное искусство.
Таким образом, бой в доспехах двух рыцарей с применением копья, меча, щита и кинжала мы будем условно называть «немецкий поединок».
Подобный вид сражения не был в новинку ко второй половине 14 столетья, и в последствие он получает свое развитие в трудах других мастеров немецкого фехтования. Поэтому мы можем говорить о традиционности этого искусства, так как к примеру щит-тарч применяется даже тогда, когда во второй половине 15 века он повсюду выходит из употребления в пешем бою (Gladiatoriе).

«немецкий поединок» прежде всего интересен именно сочетанием такого количества разнообразного вооружением в руках сражающегося. Копьем он колет на дальней дистанции. На средней, вступает в дело меч, на ближней – кинжал. И в самом конце может прийти время для применения борьбы в доспехах.
Одина из первых сложностей при изучении этого стиля боя - как взять в руки сразу столько оружия. Куда это все девать? В средневековых рукописях дается довольно большое количество способов решения этой проблемы. Копье и меч можно взять одновременно двумя руками, в то время как щит висит на предплечье (либо на шее) Другой способ предлагает нам взять меч и щит левой рукой, а копье правой. В таком случае мечом и щитом отражают удары, а копье становится очень мобильно для поражения противника. Третий способ предлагает брать копье обеими руками, в то время, как меч покоится на поясе в ножнах. В таком случае надо еще уметь быстро выхватывать меч из ножен. Во всех перечисленных способах – место кинжала традиционно в ножнах на поясе.
Далее возникает вопрос, куда девать длинное оружие, при перемещении на короткую дистанцию. Можно его использовать как рычаг при борьбе, но чаще его просто отбрасывают. Удачно получается, если удается бросить его в противника и тут же сократить дистанцию. После того как копья были отброшены, выбрасывается щит, и поединок продолжается на мечах. Случается так, что мечи бывают так же отброшены и наступает время кинжала. Очень важно при этом быстро выхватить его из ножен.
Таким образом, мы видим что «немецкий поединок» - колоритное боевое искусство немецких земель, интересное своей мало-изученностью в наше время.

Попов Р., Максимов Р., 2012

И предлагаем сотрудничество, помощь и поддержку целым коллективам со схожими моральными и этическими установками.
В дополнение к вышесказанному, хотелось бы рассказать о нашей нынешней деятельности, а так же целях и задачах, которые клуб «Цитадель» ставит перед собой. Одним из основных направлений для нас является изучение и применение на практике боевого европейского искусства 14 века. Мы включаем в него: фехтование полутораручным мечом и кинжалом в полном доспехе, фехтование древковым оружием (алебарда), фехтование одноручным оружием (меч, топор), применение большого пехотного щита (павеза), работу отряда строем, как профессиональной боевой единицы, а так же средневековую европейскую борьбу. Как уже говорилось, используя термин «историческая реконструкция», мы стараемся максимально приблизиться к историческим реалиям и стандартам изучаемой эпохи и региона. Из чего следует, что для нас недопустимо искажать основы средневекового фехтования в угоду мнимой безопасности и уж тем более ограничивать их современными правилами для личного удобства.
В изучении мы руководствуемся наставлениями таких мастеров фехтовального искусства, как Иоганнес Лихтенауэр и Ганс Талхоффер. В дальнейших планах нашего клуба стоит изучение таких воинских дисциплин, как управление боевым конем и выполнение конных упражнений (попадание турнирным копьем в сарацин, рубка мечом закрепленных объектов и.т.д.), фехтование коротким мечом и баклером, фехтование на копьях…
Помимо этого, мы считаем очень важным для клуба, находить пути к сотрудничеству с профессиональными историками и гос. Институтами для обмена опытом и популяризации средневековой культуры. В этом мы уже добились определенных успехов, установив партнерские отношения с Историческим факультетом Воронежского Государственного Университета. В рамках этих отношений клуб «Цитадель» принял участие в нескольких совместных мероприятиях и посетил исторические семинары.
Безусловно, наш клуб всегда будет поддерживать репутацию клуба, трепетно относящегося к материальной составляющей исторической реконструкции. Это равно относится как к воинскому вооружению, доспехам, и костюмам, так и прочим предметам быта воссоздаваемого исторического периода.

Несколько подлинных средневековых щитов, по счастливой случайности, сохранились до нашего времени, что позволяет нам ближе ознакомиться с техникой их изготовления. Самым древним из таковых является щит, найденный в погребальном склепе Зеедорфского монастыря в кантоне Ури в Швейцарии. Он представляет переходную форму от норманского щита к треугольному и должен быть отнесен ко второй половине XII века. Щит этот сделан из елового дерева и покрыт с наружной стороны пергаментом, а с внутренней — кожей. Мы видим на нем изображение серебряного льва, несколько выпуклое, в поле, выкрашенном голубой меловой краской,

Весьма замечательны также оригиналы треугольных щитов XIII века, сохраняющиеся в древней церкви Св. Елизаветы в Марбурге. Один из них принадлежал ландграфу Конраду Тюрингенскому. Он сделан из липового дерева и обтянут с обеих сторон пергаментной кожей, которая покрыта голубой меловой краской. На этом фоне укреплена на гвоздях вырезанная из двойной толстой кожи фигура льва, который был раскрашен полосами красного и белого цвета. Глаз его был сделан из драгоценного камня, вставленного в щит, а зубы также представлены были пластически из кусочков дерева. Корона, по всей вероятности, была из золоченой жести. Между задними лапами льва мы видим герб небольшого размера, очевидно позднейшего происхождения, на котором изображен черный крест тевтонского ордена в белом поле. Другой щит, находящийся также в Марбурге и принадлежавший ландграфу Генриху Гессенскому, несколько меньшего размера (78 см высоты и 60 см ширины). Он также обтянут пергаментом, который сохраняет следы позолоты. Фигуры льва, окружающие его мелкие изображения фантастических животных и другие украшения этого щита представляют интересный образец так называемой холщовой пластики, которая дополнялась яркой окраской фигур в различные цвета и вставленными в корону льва, из кожи, цветными камнями. Третий марбургский щит относится ко 2-й половине XV века и представляет образец боевого тарча этой эпохи, техника его изготовления аналогична предыдущим.

В 1997 году клубом «Хранители» были реконструированы два щита середины 14 века, выполненные по средневековым технологиям, в т.числе, с выпуклыми гербовыми эмблемами в технике кожаной пластики. За 13 лет активного использования щиты показали себя с наилучшей стороны, и до сих пор прекрасно функционируют, несмотря на использование против них острого оружия.

Материалы взяты со страницы клуба “Хранители” г. Белгород:
http://mmkhraniteli.ucoz.com/

Дополнять и продолжить хронику Франтишека Карл I поручил канонику Пражского капитула и руководителю строительства храма св. Вита Бенешу Крабице. Последний происходил из рыцарского сословия. Хроника состоит из двух частей. Первая - описывает период 1284-1346 гг. и полностью зависит от хроники Франтишека. Бенеш лишь сокращает кое-где текст, изредка меняет его и высказывает собственные мнения. Чем ближе к современности, тем чаше встречаются собственные оценки автора и новые -по сравнению с предшественниками - сведения.
Вторая часть хроники доведена до 1374 г. и описывает правление Карла I. Хронист (видимо, по желанию короля) вставил в текст почти всю автобиографию Карла. Весь остальной текст принадлежит Бенешу и представляет собой подробное изложение истории правления Карла I с 1346 по 1374 г. Описываются придворные торжества, строительство Праги, открытие и деятельность университета и т.д. Хронист демонстрирует свою преданность правящей династии, но также и свой чешский патриотизм.
Хроника аббата Неплаха (ум. в 1371 г.) была еще одной неудачной попыткой изобразить чешскую историю на фоне всемирной. Правда, автор лучше знал историю Чехии, ближе стоял к Карлу, часто сопровождал его в путешествиях. Однако сочинение Неплаха лишено всякой собственной концепции и представляет собой лишь беспорядочную компиляцию, в которой многочисленные отчеты неоднократно повторяются и на данные которой нельзя положиться.
Неплах взял за основу хронику пап и римских императоров Мартина Полония и добавил к ней краткую выдержку из чешских хроник - Козьмы, его Продолжателей и так называемого Далимила, у которого заимствовал главным образом последовательность правления богемских государей и описание церковных событий. Факты всемирной и чешской истории объединены у Неплаха совершенно механически. Повествование доведено до 60-х годов, но как раз наиболее интересные сведения, касающиеся последних двух десятилетий и почерпнутые из собственного опыта хрониста, не сохранились. Литературная и историческая ценность сочинения невелика. Хроника опубликована на латинском языке, о ней есть отдельные упоминания у исследователей смежных сочинений.
Наиболее обширным произведением дворцовой историографии Карла I является хроника Пржибика Пулкавы. Оно написано им в соавторстве с самим Карлом I, но форму и сте¬пень участия короля в этом труде определить сложно: писал ли он часть текста, или был только идейным вдохновителем основного автора, неизвестно. Ясно однако, что король предоставил Пулкаве материал (летописи, грамоты), доступ в архивы и, видимо, участвовал в отборе материала и в установлении композиции хроники. Последняя должна была стать изложением чешской истории, прославляющим ди¬настии Пржемысловичей и Люксембургов.[5;65]
Пржибик Пулкава был магистром свободных искусств, в 1373-1378 гг. занимал должность управляющего школой при костеле св. Иржи в Праге (по другой версии - должность ректора школы при коллегиатской церкви св. Эгидия в Праге), затем был священником. Хронику, он начал писать около 1374 г. Изложение здесь открывается разделением человечества на отдельные народы при Вавилонском столпотворении, причем упоминаются и славяне как одна из 72 ветвей, на которые разделилось человечество. Говорится о расселении части славян на территории Чехии и излагается чешская история до 1330 г. Пулкава использовал хроники Козьмы и его Продолжателей, так называемого Далимила, Збраславскую, Франтишека Пражского, Бенеша Крабице, свидетельства королевского архива, грамоты. Некоторые сведения почерпнуты из источников, до нас не дошедших. Пулкава составил свою хронику на латинском языке, но вскоре после оригинала возник и чеш¬ский перевод, часть которого выполнена самим Пулкавой. (more…)